-- Вотъ ваши друзья,-- сказала Юдиѳь, указывая на одинъ изъ шкафовъ въ то время, какъ я взглядомъ пробѣгалъ имена авторовъ на корешкахъ книгъ: Шекспиръ, Мильтонъ, Уордсвортъ, Шелли, Теннисонъ, Дэфое, Диккенсъ, Теккерей, Гюго, Гауторсъ, Ирвингъ и десятка два другихъ великихъ писателей моего времени и всѣхъ временъ. Тутъ я понялъ ее. Она дѣйствительно сдержала свое слово такимъ образомъ, что въ сравненіи съ этимъ буквальное исполненіе ея обѣщанія явилось бы для меня разочарованіемъ. Она ввела меня въ кругъ друзей, въ теченіи столѣтія, которое прошло съ тѣхъ поръ, такъ я въ послѣдній разъ бесѣдовалъ съ ними, состарившихся такъ же мало, какъ и я самъ. Умъ ихъ былъ такъ же возвышенъ, остроты такъ же язвительны, смѣхъ и слезы не менѣе заразительны, какъ и въ то время, когда за бесѣдами съ ними коротались часы прошедшаго столѣтія. Теперь уже я не могъ быть одинокимъ въ этомъ добромъ, веселомъ обществѣ, какая бы пропасть ни лежала между мною и моею прежнею жизнью.
-- Вы довольны, что я привела васъ сюда,-- воскликнула сіяющая Юдиѳь, читая на лицѣ моемъ успѣхъ ея опыта надо мною.-- Вотъ это счастливая мысль, не правда ли, мистеръ Вестъ? Какъ жаль, что я не подумала объ этомъ раньше. Теперь я васъ оставлю съ вашими старыми друзьями, такъ какъ я знаю, что въ настоящее время для васъ лучшаго общества не найти, но помните одно, что изъ-за старыхъ друзей не слѣдуетъ забыть о новыхъ.
И съ этимъ милымъ предостереженіемъ она вышла изъ комнаты. Привлеченный самымъ близкимъ д.тя меня именемъ, я взялъ томъ сочиненій Диккенса и принялся за чтеніе. Этотъ авторъ всегда былъ моимъ первымъ любимцемъ изъ всѣхъ писателей нашего столѣтія, т. е., я хочу сказать, девятнадцатаго столѣтія -- и въ моей прежней жизни рѣдко проходила недѣля безъ того, чтобы я не бралъ какого-нибудь изъ его сочиненій, и не проводилъ съ нимъ свободные часы. Любое изъ другихъ сочиненій, знакомыхъ мнѣ ранѣе, при чтеніи среди настоящихъ моихъ обстоятельствахъ, произвело бы на меня необыкновенное впечатлѣніе. Но мое исключительно близкое знакомство съ Диккенсомъ и вытекавшая отсюда сила, съ какою онъ вызвалъ во мнѣ ассоціацію идей о прежней моей жизни, сдѣлали то, что его сочиненія потрясли меня болѣе, чѣмъ это возможно было для какихъ бы то ни было другихъ авторовъ, ибо поразительнымъ контрастомъ они въ высшей степени усилили впечатлѣніе странности всего того, что меня теперь окружало. Какъ бы ново и удивительно ни было окружающее человѣка, у него столь быстро является влеченіе сдѣлаться частью этого окружающаго, что почти тотчасъ же теряется способность наблюдать объективно это окружающее и вполнѣ уразумѣть его странность. Способность эту, притупившуюся уже въ моемъ положеніи, возстановили мнѣ страницы Диккенса; вызваннымъ впечатлѣніемъ набросанныхъ на нихъ картинъ онѣ снова перенесли мое "я" на точку зрѣнія моей прежней жизни. Съ ясностью, недостижимой для меня дотолѣ, я увидѣлъ теперь прошедшее и настоящее, какъ двѣ контрастныя картины рядомъ одна съ другой. Для генія великаго романиста девятнадцатаго столѣтія, какъ и для генія Гомера -- время въ самомъ дѣлѣ не могло имѣть никакого значенія. Но предметъ его трогательныхъ разсказовъ -- страданія бѣдныхъ, неправыя дѣйствія сильныхъ, безжалостная жестокость общественной системы,-- все это кануло въ вѣчность, подобно тому, какъ исчезли съ лица земли Цирцея и Сирены, Харибда и циклопы.
Просидѣвъ часъ или два съ открытымъ предо мною Диккенсомъ, я въ сущности прочелъ не болѣе двухъ страницъ. Каждая глаза, каждая фраза давала какое-нибудь новое освѣщеніе совершившемуся преобразованію міра, направляла мои мысли на путь долгихъ и далекихъ уклоненій по самымъ различнымъ направленіямъ. Размышляя такимъ образомъ въ библіотекѣ доктора Лита, я, мало по малу, дошелъ до болѣе яснаго и связнаго представленія того удивительнаго зрѣлища, свидѣтелемъ котораго я такъ странно очутился. Я былъ полонъ глубокаго удивленія передъ чѣмъ-то въ родѣ каприза судьбы, которая столь недостойному сыну своему, единственному изъ всѣхъ его современниковъ, отнюдь не предназначавшемуся для того, дала возможность быть на землѣ въ эти позднѣйшія времена. Я не предвидѣлъ новаго міра, не трудился на его пользу, что дѣлали многіе изъ окружавшихъ меня, не обращая вниманія ни на издѣвательство глупцовъ, ни на неразуміе добряковъ. Нечего и говорить, что гораздо умѣстнѣе было бы, если бы одному изъ этихъ смѣлыхъ пророковъ дано было видѣть плоды своихъ трудовъ и порадоваться имъ. Тенисонъ, напримѣръ, который въ мечтахъ заранѣе созерцалъ представшій нынѣ предо мною міръ, воспѣтый имъ въ словахъ, неотступно звучавшихъ въ моихъ ушахъ впродолженіе этихъ послѣднихъ удивительныхъ дней,-- онъ, конечно, въ тысячу разъ болѣе меня заслужилъ лицезрѣть этотъ новый міръ. Онъ говорилъ: "Я заглянулъ въ будущее такъ далеко, какъ только могъ видѣть человѣческій глазъ, и я увидѣлъ призракъ міра, со всѣми предстоящими въ немъ чудесами; когда не будетъ болѣе слышно барабаннаго боя -- военные флаги будутъ убраны въ парламентѣ, соединяющемъ міръ во едино. Здравый смыслъ будетъ обуздывать человѣческія страсти, кроткая земля будетъ мирно покоиться подъ сѣнью мірового закона, ибо, несомнѣнно, черезъ всѣ вѣка протекаетъ одно разрастающееся предначертаніе и человѣческія задачи расширяются съ теченіемъ времени".
И хотя въ старости неоднократно онъ терялъ вѣру въ свое собственное пророчество, что обыкновенно случается съ пророками въ часы унынія и сомнѣнія, однако слова его остались вѣчнымъ, свидѣтельствомъ предвидѣнія сердца поэта, проникновенія, которое дается только вѣрующему.
Я все еще сидѣлъ въ библіотекѣ, когда, нѣсколько часовъ спустя, пришелъ туда докторъ Литъ.
-- Юдиѳь сказала мнѣ о своей выдумкѣ и я нахожу,-- замѣтилъ онъ.-- что это была прекрасная мысль. Мнѣ любопытно узнать, какого писателя вы изберете прежде всѣхъ. Ахъ, Диккенсъ! Такъ и вы восхищаетесь имъ! Въ этомъ мы, люди новаго поколѣнія, сходимся съ вами. По нашимъ понятіямъ онъ выше всѣхъ писателей своего вѣка не потому, что его литературный геній быль выше всѣхъ, а потому, что его великодушное сердце билось за бѣдныхъ, потому что онъ бралъ сторону угнетаемыхъ въ обществѣ и посвящалъ свое перо для обнаженія жестокости и притворства въ жизни. Ни одинъ человѣкъ того времени не сдѣлалъ такъ много, какъ онъ, для того, чтобы обратить вниманіе людей на несправедливость и жестокость стараго порядка вещей и открыть людямъ глаза на необходимость предстоящаго крупнаго переворота, хотя онъ и самъ не предвидѣлъ его ясно.
ГЛАВА XIV.
Днемъ пошелъ проливной дождь и я полагалъ, что улицы будутъ въ такомъ видѣ, что мои хозяева откажутся отъ мысли обѣдать въ общественной столовой, хотя, насколько я понялъ, она была совсѣмъ близко. Поэтому меня очень удивило, когда въ обѣденный часъ дамы явились одѣтыми для улицы, только безъ калошъ и безъ зонтиковъ. Дѣло объяснилось, когда мы очутились на улицѣ,-- сплошной непромокаемый навѣсъ былъ спущенъ надъ всѣмъ тротуаромъ и преобразилъ его въ хорошо освѣщенный и совершенно сухой корридоръ, по которому мужчины и женщины шли разодѣтые къ обѣду. Противоположные углы улицъ были соединены закрытыми такимъ-же способомъ мостиками. Юдиѳь Литъ, съ которой я шелъ, видимо, очень заинтересовалась, услышавъ новость для себя, что въ мое время въ дождливую погоду улицы Бостона были непроходимы безъ калошъ, плотной одежды и зонтиковъ.
-- Развѣ тротуары не были совершенно закрыты?-- спросила она.