Я описалъ имъ физическое благоденствіе, умственное просвѣщеніе и то, какого нравственнаго уровня достигла-бы тогда жизнь всего человѣчества. Я говорилъ съ жаромъ о томъ новомъ мірѣ, благословенномъ изобиліемъ, очищенномъ справедливостью, услажденномъ братской добротой, о томъ мірѣ, который мнѣ дѣйствительно только приснился, по который такъ легко могъ сдѣлаться реальнымъ.
Я ожидалъ, что послѣ этого на лицахъ окружавшихъ меня людей навѣрное засвѣтится чувство, сродное моему, но они становились все мрачнѣе, сердитѣе и презрительнѣе. Вмѣсто энтузіазма, дамы выразили одно отвращеніе и ужасъ; мужчины-же прерывали меня возгласами негодованія и презрѣнія. "Помѣшанный", "зловредный человѣкъ", "фанатикъ", "врагъ общества" -- таковы были нѣкоторые изъ ихъ возгласовъ, а одинъ джентльмэнъ, тотъ, который раньше вооружился своимъ моноклемъ, обращаясь ко мнѣ, воскликнулъ: "Онъ говоритъ, что у насъ не будетъ болѣе бѣдныхъ. Ха-ха-ха!".
-- Выведите этого человѣка!-- крикнулъ отецъ моей невѣсты, и при этомъ сигналѣ мужчины вскочили съ своихъ стульевъ и двинулись на меня.
Мнѣ казалось, что сердце мое разорвется отъ муки, когда я созналъ, что то, что для меня было столь просто и столь важно, для нихъ являлось безсмыслицей, и что я былъ безсиленъ измѣнить это. Мое сердце такъ горѣло, что мнѣ казалось возможнымъ его пыломъ расплавитъ ледяную гору; на дѣлѣ-же оказалось, что окружавшій меня холодъ сковалъ мои собственные члены. Не вражду, а только одну жалость почувствовалъ я къ нимъ и ко всему міру, когда они всѣ столпились около меня.
При всемъ своемъ отчаяніи, уступить я не могъ. Я все еще боролся съ ними. Слезы хлынули изъ моихъ глазъ. Въ пылу горячности я потерялъ способность рѣчи. Я задыхался, рыдалъ, стоналъ и вдругъ очутился сидящимъ на постели въ моей комнатѣ, въ домѣ доктора Лита. Утреннее солнце сквозь открытыя окна свѣтило мнѣ пряло въ глаза. Я задыхался. Слезы текли по моему лицу, и я дрожалъ каждымъ нервомъ.
Мои ощущенія были аналогичны съ самочувствіемъ бѣглаго каторжника, который, послѣ ужаснаго сновидѣнія, нарисовавшаго ему, что его снова схватили и вернули обратно въ мрачное, смрадное подземелье, открываетъ глаза и видитъ надъ собою небесный сводъ. То-же самое испыталъ я, когда понялъ, что возвращеніе мое къ ХІХ вѣку было сномъ, а существованіе въ XX столѣтіи -- дѣйствительностью. Ужасныя картины, свидѣтелемъ которыхъ я былъ въ моемъ сновидѣніи и которыя я могъ подтвердить изъ моего прежняго опыта, хотя, увы, нѣкогда и существовали въ дѣйствительности и, при воспоминаніи прошлаго, до конца міра будутъ трогать сострадательныхъ людей до слезъ,-- эти картины, слава Богу, нынѣ исчезли на вѣки. Угнетатель и угнетаемый, пророкъ и поругатель его давнымъ давно обратились въ прахъ. Слова "богатый" и "бѣдный" для многихъ уже поколѣній стали забытыми выраженіями.
Но въ ту минуту, когда съ невыразимой благодарностью я размышлялъ еще о великомъ значеніи спасенія міра и о томъ, что мнѣ на долю выпало счастіе быть свидѣтелемъ этого спасенія, меня вдругъ, точно ножомъ, кольнула мука стыда, раскаянія и страшныхъ угрызеній совѣсти, голова моя упала на грудь, и я готовъ былъ провалиться сквозь землю вмѣстѣ со всѣми моими современниками, чтобы уйти отъ солнечнаго свѣта. Вѣдь я былъ человѣкомъ того прошлаго времени. Что сдѣлалъ я для освобожденія, которому осиливался радоваться нынѣ? Я, который жилъ въ то жестокое, безразсудное время, что сдѣлалъ я, чтобы положить ему конецъ? Я былъ совершенно такъ-же равнодушенъ къ несчастію моихъ братьевъ, какъ и циниченъ въ своемъ невѣріи въ лучшее будущее, я былъ такимъ-же поклонникомъ хаоса и мракобѣсія, какъ и всякій изъ моихъ современниковъ. На сколько простиралось мое личное вліяніе, оно выражалось скорѣе въ видѣ помѣхи, чѣмъ въ содѣйствіи уже готовившемуся отпущенію человѣчества на волю. Какое право имѣлъ я привѣтствовать спасеніе, которое явилось мнѣ упрекомъ, радоваться дню, надъ зарей котораго я издѣвался?
"Развѣ не лучше было-бы для меня,-- зазвучалъ голосъ внутри меня,-- если-бы этотъ дурной сонъ былъ дѣйствительностью, а эта прекрасная дѣйствительность оказалась видѣніемъ. Твое мѣсто скорѣе быть защитникомъ распинаемаго человѣчества среди глумящагося поколѣнія, чѣмъ утолять свою жажду здѣсь изъ колодцевъ, которыхъ ты не копалъ, и ѣсть плоды съ деревьевъ, насадителей которыхъ ты побивалъ каменьями",-- и духъ мой отвѣтилъ: "Правда, это былобы лучше!".
Когда, наконецъ, я поднялъ мою склоненную голову и выглянулъ въ окно, я увидѣлъ свѣжую, какъ утро, Юдиѳь, которая въ саду собирала цвѣты. Я поспѣшилъ сойти къ ней. Бросившись передъ ней на колѣна, я палъ ницъ и со слезами исповѣдалъ передъ ней, какъ мало достоинъ я былъ дышать воздухомъ этого золотого вѣка, и еще менѣе носить на груди моей прелестнѣйшій цвѣтокъ. Счастливъ тотъ, кто въ такомъ безнадежномъ дѣлѣ, какъ мое, найдетъ такого снисходительнаго судью.
КОНЕЦЪ.