-- Развѣ я вамъ не писалъ?-- опросить Василій Михайловичъ.
-- Я не получалъ...
-- А мнѣ помнится, будто писалъ.
-- Ну, Вася,-- сказала матъ,-- ты и мнѣ сплющь-да-рядомъ забываешь писать, а потомъ говоришь, что писалъ...
-- Можетъ-быть, можетъ-быть,-- виновато улыбаясь, соглашался Василій Михайловичъ, и прибавилъ: Ну, теперь дѣло уладилось.
-- Надѣюсь, что- вы не будете считаться визитами?-- сказала мать.-- Вы, видите, что моему возрасту можно извинить...
-- Что вы, Софья Алексѣевна!.. Конечно, ни о какихъ визитахъ не можетъ быть рѣчи... Повторяю, я не зналъ, что вы -- мать Василія Михайловича, а если бы и узналъ, то меня могло бы удержать одно только обстоятельство: я нахожусь подъ надзоромъ полиціи, которая слѣдитъ за моими знакомствами.
-- Ну, ужъ, я на полицію никакого вниманія не обращаю,-- энергично отвѣчала Софья Алексѣевна,-- и крѣпко прошу васъ не заботиться) о благоволеніи ея ко мнѣ... Пусть она себѣ слѣдитъ, это -- ея дѣло, а мнѣ безразлично, слѣдитъ или не слѣдитъ...
Такого рода отношеніе къ поднадзорнымъ было для того времени значительнымъ гражданскимъ мужествомъ.
Вѣдь администрація до. того- налегала на меня и мое семейство, что съ Трудамъ можно было квартиру найти: хозяева, запуганные полиціей, сплошь-да-рядомъ предлагали выселиться {Впослѣдствіи этотъ періодъ моей орловской жизни былъ описанъ мною въ фельетонѣ "Р. В.", подъ заглавіемъ "Гороховое пальто" (No 195 за 1907 г.)}.