I.
Чуть свѣтаетъ. Крыши и верхняя часть зданій тюремнаго замка освѣщены уже бѣловатымъ свѣтомъ, а на дворѣ, въ стѣнахъ еще полумракъ; двѣ-три догорающія звѣздочки замѣтно меркнутъ; въ замкѣ мертвая тишина, только слышны мѣрные шаги часовыхъ на дворѣ, да изрѣдка стукнетъ задвижка тюремныхъ воротъ, въ которыя входитъ разводящій { Разводящій унтеръ-офицеръ, разводящій солдатъ на часы (на посты), провѣряетъ ихъ, учитъ солдатъ ихъ обязанностямъ.}, чтобы провѣрить посты.
И мрачная тюрьма, безъ травинки, безъ деревца, вся каменная, мертвая, и она какъ бы одушевляется предъ этимъ грядущимъ разсвѣтомъ. Все спитъ; всѣ страданія, всѣ мысли, думы -- все это утонуло въ глубокомъ утреннемъ снѣ, какъ вдругъ, среди невозмутимой тишины, раздается шумный трескъ барабана, на которомъ сонный солдатъ, тамъ гдѣ-то за воротами, отбиваетъ "утреннюю зорю". Непривычный вскочитъ съ кровати отъ этого грохота.
Тррр-трахъ-та-та, трахъ-та-та, тррр... сыплетъ дробью солдатъ, давая знать о началѣ солдатскаго дня и давая чувствовать всѣмъ, находящимся въ мѣстѣ печали, что они все тутъ, а не на свободѣ. Вотъ застучали задвижки, звякнули гдѣ-то ключи, заговорили сторожа, понеслись извѣстные, неизмѣнно повторяющіеся тюремные звуки, рѣзко раздаваясь въ свѣжемъ утреннемъ воздухѣ.
Арестанты уже готовы: они схватились тотчасъ, какъ раздались первые удары "зори".
-- Дяденька! пора отворять! кричитъ кто-то изъ нижняго этажа сторожу.
-- Чего тамъ! Не сдохнешь! видишь, иду!
-- Что тамъ раскричались! надменно замѣчаетъ часовой, чувствуя всю важность своего положенія.
-- Крупа старая! Инвалидъ хромоногій! уу! чортъ! сыплется часовому въ отвѣтъ.
Умный часовой только улыбается на эти угощенія раздраженныхъ людей; глупый -- мрачно посматриваетъ въ сторону несущихся эпитетовъ, не желая продолжать разговора, какъ съ несомнѣнно низшими, ругается подъ-носъ со всевозможными пожеланіями и сожалѣніемъ, что "стрѣлять не приказано", при чемъ успокоиваетъ себя надеждою, что "когда-нибудь я васъ отчищу прикладомъ или штыкомъ -- не я буду!"