-- Конвой для воды! уже не разъ кричитъ часовой въ окошечко, за ворота. Наконецъ, ворота отворяются, и идущихъ по воду выпускаютъ въ сопровожденіи конвоя, а оставшіеся поднимаются на пальцахъ, выглядывая за ворота.

Ворота -- это всегдашній сборный пунктъ, особенно утромъ; всякій инстинктивно подходитъ къ этому единственному выходному изъ тюрьмы мѣсту, ожидая чего-то отъ него, хотя большинство знаетъ, что никто не придетъ, ничего не принесетъ и не скоро выйдутъ они изъ тюрьмы. Но ихъ влечетъ къ этому отверстію какая-то непонятная сила; всякій, какъ только проснется, накинувъ халатъ, стремится къ воротамъ и чего-то ожидаетъ, что-то высматриваетъ. Нигдѣ не развита такъ надежда на чудесное, вѣра въ случай, какъ въ тюрьмѣ; намъ пришлось пробыть девять мѣсяцевъ, и во все время арестанты ожидали "манифестовъ", "освобожденій" и вообще какихъ-то "чудесъ". Мы ихъ такъ и оставили съ ожиданіями.

Девяти десятымъ арестантовъ до 12 часовъ рѣшительно нечего дѣлать; только самая небольшая часть носитъ дрова на кухню, нѣкоторые подметаютъ дворъ и часть работаютъ въ мастерской; поэтому, большинство распредѣляется на группы и ведетъ различные разговоры или просто лежитъ, сидитъ, ругается съ "бабами", которыхъ никогда не выпускаютъ гулять совмѣстно съ мужчинами, а потому имъ приходится почти весь день сидѣть въ камерахъ.

Утромъ арестанты обыкновенно грѣются (лѣтомъ) на солнышкѣ, выказывая національные темпераменты. Неподвижные, какъ муміи, подставивъ животъ подъ палящіе лучи солнца и закрывъ шайками лица, лежатъ флегматичные малороссіяне, еле поворачивая, въ случаѣ необходимости, языкомъ; постоянно передвигаются, спорятъ и ругаются сангвиничные великороссы; кричатъ и шумятъ, почесываясь въ разныхъ мѣстахъ, юркіе евреи, разсуждая о "гешефтахъ"; глупо высматриваютъ лица небольшой группы "восточныхъ человѣковъ". Такъ проводятъ арестанты утро до "повѣрки". Часовъ въ 9 или 10 является новый караулъ.

Часовые съ нетерпѣніемъ ожидаютъ смѣны, пробывъ, безъ всякаго промежутка, въ замкѣ 24 часа, чередуясь другъ съ другомъ черезъ 2--3 часа, при чемъ имъ не дозволяется спать въ караулкѣ, когда другая половина товарищей занимаетъ посты; внутренніе часовые, стоящіе въ корридорахъ, съ нетерпѣніемъ спрашиваютъ: "а что, не пришелъ караулъ?" И если арестантъ, посмотрѣвъ въ окно изъ камеры, скажетъ -- "пришелъ", часовой радостно говоритъ: "слава Богу!"

Является "старшій" и звонитъ второй разъ въ колоколъ, крича: "на повѣрку, на повѣрку! живѣе!"

"Старшимъ" выбирается обыкновенно бойкій и знающій малый, въ большинствѣ случаевъ изъ солдатъ. Въ N--скомъ замкѣ "старшимъ" былъ Авакумъ, красивый, видный мужчина, съ большою, окладистою черною бородою и длинными черными волосами; онъ былъ когда-то въ военной службѣ и зналъ ее хорошо, что замѣтно и по сіе время. Авакумъ сдѣлался "старшимъ" уже въ наше время, выживъ съ мѣста наговорами и разными пакостями нѣкоего поляка И -- аго, хитраго, но добраго человѣка. Такую пронырливость, сообразительность, ловкость, хитрость и несомнѣнный умъ намъ приходилось рѣдко встрѣчать у человѣка, какими обладалъ Авакумъ; онъ льстилъ всѣмъ, начиная отъ арестанта и кончая полиціймейстеромъ, высшимъ чиномъ, съ которымъ ему приходилось встрѣчаться; дѣйствовалъ всегда такъ хитро, что изъ всѣхъ дѣлъ выходилъ чистымъ. Добродушно-глуповатый полякъ Z--ій, бывшій смотрителемъ, совершенно находился въ рукахъ Авакума, который обманывалъ его, наговаривалъ ему на арестантовъ, а послѣднимъ наговаривалъ на смотрителя. Арестантовъ Авакумъ зналъ, какъ свои пять пальцевъ, имѣлъ среди нихъ шпіоновъ, зналъ ихъ тайны, обкрадывалъ и поддерживалъ своимъ вліяніемъ ненавидимаго всѣми старосту, изъ за котораго впослѣдствіи вышелъ бунтъ. Арестанты рѣдко вступали въ ссору съ Авакумомъ и почти безпрекословно повиновались его приказаніямъ; поэтому, только при появленіи "старшаго", они быстро отправлялись въ камеры, чего не дѣлали, когда ихъ сзывали простые служителя. Что касается оффиціальныхъ отношеній Авакума къ арестантамъ, то они, на первый взглядъ, казались чрезвычайно простыми; "старшій" разговаривалъ съ арестантами, даже иногда шутилъ, но все это дѣлалось такъ ловко, что онъ моментально могъ перемѣнить тонъ шутки на серьёзный. Очень мало было протестантовъ, которые бы осмѣлились грубить Авакуму, но и тѣ, въ большинствѣ случаевъ, были запираемы въ карцеры по наговорамъ "старшаго", за которымъ стояла сила смотрителя.

Авакумъ ходилъ въ обыкновенные дни просто и даже бѣдно, но за то въ праздники наряжался и имѣлъ замѣчательно молодцеватый видъ; онъ надѣвалъ вытяжные сапоги, сшитые даромъ арестантами же, синій длиннополый кафтанъ, красный поясъ, новый картузъ; мазалъ до блеску волосы и ловко потряхивалъ ими, снявши картузъ.

Въ случаѣ неохотнаго шествія арестантовъ на запоръ, что случается при отсутствіи начальства (офицера или смотрителя), Авакумъ обыкновенно требовалъ солдатъ "загонять" арестантовъ, причемъ первые обходили вокругъ большого корпуса и вытаскивали изъ разныхъ мѣстъ вольнодумцевъ; но стоило только появиться смотрителю съ красною, круглою, бритою, кромѣ усовъ, физіономіею, съ выпуклымъ животомъ и тоненькимъ, съ присвистомъ голоскомъ, какъ арестанты моментально летѣли со всѣхъ сторонъ въ камеры, выбирая моментъ улизнуть отъ проницательно-грознаго взгляда голубыхъ выпуклыхъ глазъ смотрителя. То же самое бывало, когда показывался самъ офицеръ. И Авакумъ тутъ же, всегда безъ шапки, съ смиреннымъ видомъ идетъ по стопамъ офицера или смотрителя, предупреждая ихъ мысли и желанія.

Наконецъ, всѣ заперты; наступаетъ тишина; начинается повѣрка; унтеръ-офицеры съ дощечками въ рукахъ, въ сопровожденіи Авакума, а иногда офицера или даже офицера и смотрителя, начинаютъ повѣрку.