IV.
Вечеромъ "сказитель" опять игралъ и пѣлъ. Слушателей набралось очень много; въ хозяйской половинѣ было тѣсно и душно. Были тутъ и мужики, и бабы, но все-таки преобладалъ женскій элементъ. Настроеніе слушателей было торжественное. Бабы попробовали-было подтягивать "сказителю", но мужики энергично воспротивились этому:
-- Довольно мы вашего вою наслушамшись... Нишкни, цыцъ!
"Сказитель" пѣлъ не долго. Онъ заявилъ, что сегодня усталъ и у него на душѣ худо, и что поэтому пѣть ему не гоже. Публика зашевелилась и молча оставила комнату.
Къ "сказителю" всѣ относились съ видимымъ почтеніемъ. Повидимому, всѣ уже знали его и пѣлъ онъ имъ не въ первый разъ.
Когда всѣ ушли, я попытался было завязать разговоръ съ нимъ, но онъ довольно рѣзко заявилъ, что онъ "страсть не охочъ до спросовъ и разспросовъ". Рѣзкій тонъ, которымъ мнѣ это было сказано, смутилъ его самого же.
-- Не обезсудьте,-- виновато улыбнулся онъ.-- Кому какое дѣло?.. Ваше дѣло господское, наше дѣло крестьянское -- какое у насъ другъ къ дружкѣ можетъ быть понятіе?.. Не обезсудьте... Да и не до разговоровъ мнѣ.
Когда я уходилъ, онъ остановилъ меня робкой просьбой.
-- Можа дашь что? За пѣсни, значитъ... Старался, угодить хотѣлъ.
Я далъ ему монету.