-- У себя посмотрите. А утречкомъ я ее возьму. У себя, молъ, на слободѣ, поглядите.
Послѣдняя фраза прозвучала съ нѣкоторой настойчивостью. Я повиновался,-- всталъ и ушелъ въ "проѣзжающую".
-- Не обезсудьте... Вечеромъ може еще спою,-- сказалъ мнѣ въ догонку сказитель.
А потомъ, послѣ небольшой паузы, добавилъ:
-- А пачпортъ у меня въ порядкѣ.
II.
"Сказитель" представлялъ для меня очень странное и ужъ во всякомъ случаѣ неожиданное для той обстановки, въ которой я находился, явленіе. За многіе годы моихъ странствованій по Руси вообще и по Уралу въ частности я ни разу не встрѣчалъ ничего подобнаго. Видѣлъ я странниковъ, ходившихъ по святымъ мѣстамъ и разсказывавшихъ православнымъ христіанамъ о подвигахъ угодниковъ и своихъ, видѣлъ поэтовъ изъ крестьянъ, видѣлъ виртуозовъ по "гармонной" и балалаечной части, но все это было современно и потому очень понятно. А тутъ -- передо мной "сказитель" съ гуслями, до мелочей выдержанный въ стилѣ "временъ старыихъ, первоначальныихъ", представляющій непонятный анахронизмъ и производящій однимъ своимъ видомъ и манерой держать себя такое обаятельное впечатлѣніе... Этотъ голосъ, эти звуки гуслей, вся фигура "сказятеля", представляющая такое странное сочетаніе мощи съ смиреніемъ... И, главное, гдѣ я встрѣтилъ этотъ цвѣтокъ -- въ такой ужасной ямѣ, какъ деревня Каратаевка!.. Во всякомъ случаѣ я былъ очень благодаренъ случаю, столкнувшему меня съ "сказителемъ",-- въ этой ямѣ я уже не чувствовалъ себя такимъ придавленнымъ, заключеннымъ. Фигура "сказителя" очень скрашивала тотъ сѣрый, невзрачный колоритъ, который лежалъ на всемъ, что я до сихъ поръ видѣлъ изъ крестьянской жизни. Эта фигура, казалось мнѣ, была яркимъ доказательствомъ въ пользу того, что, не смотря на всѣ ухищренія злодѣйки-судьбы, народъ еще не угасилъ духа... И все-же эта фигура была непонятна и необъяснима.
Въ чаяніи найти хоть какія-нибудь указанія относительно того, какъ могъ появиться у насъ на Уралѣ такой типъ, какъ "сказитель", я обратился къ книгѣ, которую онъ мнѣ далъ, но -- увы!-- и въ ней не нашелъ ничего, сколько-нибудь разъясняющаго дѣло.
На ея первой страницѣ была выведена съ большимъ тщаніемъ (судя по необыкновенно затѣйливымъ выкрутасамъ славянскихъ литеръ) надпись красными чернилами: "Книга стихеръ". Пониже стояла черная надпись буквами помельче: "Усердіемъ велегрѣшнаго и недостойнаго раба Божія Іоанна Мартынова сына Косыхъ стихѣры сіи во славу Божію и на поученіе христіанамъ православнымъ записаны суть. День святого ангела-хравителя моего Іоанна, нарицаемаго Богословъ, генваря въ 30-й день". А еще ниже: "Учата писаніемъ кетрадь сія въ годъ отъ Р. X. 1864-ый, генваря въ день 15". На слѣдующемъ листѣ послѣ заголовка "Стихеры духовныя" начинались уже самыя "стихеры".
Первая изъ нихъ называлась "Скаваніе, егда кончины міру подобаетъ чаяти". Это было то самое сказаніе, которое пѣлъ "сказитель". Въ виду того, что оно представляетъ довольно вѣрное отраженіе народныхъ вѣрованій относительно того, какъ и когда должно наступить свѣтопреставленіе, я привожу его здѣсь цѣликомъ.