В 1864 году я оставил Саратов. Здесь собственно и должна кончиться моя записка.
Но чем же особенно Чернышевский возбудил против себя раздражение в публике? Обыкновенно говорят -- распространением социализма и особенно фурьеризма в романе "Что делать?". Но роман этот написан уж в крепости. Им была окончена литературная его деятельность до возвращения его из ссылки. В истории развития идей есть общеизвестный факт, что враги вновь появившихся идей гораздо сильнее распространяют их своей неумеренной враждой, чем сами проповедники. В одной ожесточенной статье, направленной против социализма вообще и против фурьеризма и овенизма в особенности, есть такая заметка о Прудоне: Прудон был единственным социалистом, который признавал свои ошибки и не раз высказывал сожаление о том, что мог написать слишком знаменитое "la propriИtИ c'est le vol" {Собственность -- это воровство (фр.). } ("Русский вестник", ноябрь 89 г., критика книги Щеглова20). "У нас,-- добавляет критик,-- Прудона и знают только, как автора этого изречения, и представляют его противником собственности". Но кто в этом виноват, как не слепые противники Прудона, то и дело десятки лет приводившие эту фразу урывочно, без связи с общим ходом идей Прудона? Не знаю, зачем было каяться Прудону в этой фразе, она не его, он взял ее у Бриссо21. Масса публики могла быть заинтересована теми статьями Чернышевского, где он говорил о социализме; но так как он нигде вполне определенно не излагал той или другой системы, то едва ли он мог этими статьями вызвать такую, часто бессознательную, вражду к своему имени.
Они получили значение относительно возбуждения ненависти к нему только благодаря тому обстоятельству, что они приложились к статьям о злоупотреблениях интенданства во время Крымской войны и к статьям о крестьянском вопросе.
Во время разгара вопроса о наделе крестьян землею один помещик поместил в тогдашних "Петербургских ведомостях" коротенькую заметку, в которой встречается такое глупое и дерзкое восклицание: "Государь дает нам, а Чернышевский отнимает!" Речь идет о слишком дешевой оценке помещичьих земель, отходивших в наделы22.
И относительно этих статей слепая вражда не заметила хороших мыслей, выгодных и для крестьян, и для помещиков, именно Чернышевский стоял за проект, чтобы тягость уплаты за выкуп разложить на все государство.
Поставивши это дело во главе, можно лучше уяснить судьбу Чернышевского, и нет нужды вводить кого-нибудь в заблуждение и закрывать ход последующих событий фигурою Веры Павловны из романа "Что делать?" и ее нейтральною комнатою. Кроме людей, до старости не выходивших из детства, и людей себе на уме, никто не верил в опасный революционный характер нейтральной комнаты. Много было потом тяжелых и страшных минут, но за дикими криками "Социализм", "Вера Павловна", "Что делать?" слышалось что-то другое, а что? разобрать было трудно.
Все высланные и уехавшие из Саратова более или менее легко пристроились; но мне искание места летом 1864 года осталось памятным. Пришлось походить на Казанскую в Четвертое отделение Собственной его императорского величества канцелярии и к покойному Николаю Алексеевичу Вышнеградскому до осени.
ПРИМЕЧАНИЯ
Евгений Александрович Белов (1826--1895) -- педагог, историк. Преподавал в Саратовской гимназии в 1852--1859 гг. Белов с Чернышевским и после 1853 года не прерывали знакомства, Чернышевский привлек Белова к сотрудничеству в "Современнике" и к участию в переводе исторических трудов Ф. Шлоссера, изданием которых он занимался в те годы. За связь с опальным писателем Белов в 1865 г. был подвергнут допросу в III Отделении.
Из мемуаров видно, что Чернышевский был довольно откровенен с ним, однако сам Белов не разделял радикализма воззрений своего собеседника. Чернышевский видел либеральную ограниченность его взглядов; в саратовском дневнике 1853 г. он отозвался о Белове как о человеке, не имеющем "ничего блестящего, отличного -- он просто человек, ограниченный человек" (ПСС, I, с. 476).