Сей крикъ и шумъ -- разливъ души бурсацкой --
Привѣтствуютъ меня въ послѣдній разъ.
Могучій Богъ ведетъ меня далече
Отъ васъ, моихъ согражданъ бурсаковъ.
Найду ли гдѣ поэзію трудовъ,
Нашъ дивный бытъ и пламенное вѣче,
Живую рѣчь и мысли безъ оковъ.
И сколькихъ изъ тѣхъ, съ которыми я проводилъ послѣдній вечеръ студенческой жизни, уже нѣтъ между нами. Они давно послали, по словамъ пѣсни, поклонъ прощальный Фебу. Когда-то мой чередъ? Простите, господа, что началъ за здравіе, а свелъ за упокой, ибо говорю не я, а законъ природы. Всякому возрасту свое: одному жизнь, другому смерть. Я стою на томъ рубежѣ жизни, съ котораго виднѣется, хотя еще въ туманѣ, шествующая смерть, такъ что я могу протянуть ей руку и не особенно долго ждать, что она подастъ свою холодную и, во всякомъ случаѣ, страшную руку, хотя смерть, какъ говоритъ Сенека, есть порогъ жилища спокойствія.
И. Б--ъ.
"Историческій В ѣстникъ", No 4, 1880