За возвышенностью, в деревне, где расположился неприятель, было тихо… Затихло все и у нас, как перед грозой… Жаркий был день, млела природа, жужжали комары…
И вдруг твердо, громко и решительно грянули восемь выстрелов нашей батареи, загудели и завыли в воздухе удаляющиеся снаряды и методично, через ровные промежутки времени, разорвались где-то далеко глухими ударами.
Сейчас же, словно в ответ, раздались далекие орудийные выстрелы и завыла отвратительным воем приближающаяся шрапнель. Несколько томительных секунд, и взрывая и разбрасывая землю в клубья черноватого дыма и пламени, с грохотом разорвались позади нашей батареи австрийские снаряды.
Опять в ответ восемь вспышек пламени и восемь выстрелов. Опять восемь клубочков белого дыма и восемь ответных снарядов…
Страшный разговор при помощи стали и пороха!..
В эти минуты страху не было вовсе: мы с восхищением наблюдали результаты меткой и спокойной стрельбы нашей артиллерии и, когда из-за возвышенности потянулся дымок загоревшейся от наших выстрелов деревни и с заглушенным расстоянием грохотом взорвались разбитые снарядами австрийские зарядные ящики, вспыхнувшее в батарее «ура» пробежало по цепи и зашумел лес от единодушного и могучего крика восторга.
Батарея сделала свое дело. Деревня загорелась, австрийские орудия замолчали, и теперь затрещали ружейные выстрелы засевших в окопах австрийцев по нашим приближающимся цепям.
Помню, как сейчас, в центре нашего расположения, посреди поляны, стояло одинокое грушевое дерево и, пока переговаривалась наша и австрийская батареи, пока рвалась над нашими головами шрапнель, солдатики трясли ее поочередно и набивали карманы грушами; помню как бесстрашно и спокойно, пользуясь временным бездействием, бегали они во двор покинутой фермы за водой, как перекликались и острили по поводу каждого неприятельского снаряда, давшего перелет или разорвавшегося слишком высоко. Вряд ли таким же спокойствием и бодростью духа могут похвастать наши противники…
Скоро нас двинули в общую цепь.
Бой уже разгорался… Трескотня ружейных выстрелов, прерываемая гулкими ударами разрывающихся снарядов, разрасталась… Пули жужжали, ударяли в стволы деревьев, с шумом сбивали листья и ломали ветки и иногда ударяли в людей бесшумно и незаметно… Тогда кто-нибудь без стона, без жалобы, вдруг делал резкое движение, оставляя на минуту винтовку… Простреленные руки и ноги не отвлекали внимания наших солдатиков; рука перетягивалась туго повыше раны, нога наскоро забинтовывалась при помощи индивидуального пакета, и снова бралась в руки винтовка, как ни в чем не бывало.