И лежа все так же на спине, в колее глинистой дороги, я видел в обе стороны от себя обгоревшие черные или еще догоравшие развалины домов с торчащими черными трубами, в канаве слева почему-то походную кухню, повалившуюся на один бок, а кругом на улице, в отдалении и рядом со мною, десятки человеческих тел, частью живых, стонущих и пытающихся поползти, частью уже мертвых или убитых, сразу разбросанных случаем в самых неожиданных и странных позах.
Рукой слева от себя я тотчас же нащупал свой же потерянный револьвер и еще какой-то странный предмет, который потом оказался австрийским потайным фонарем, справа же рука натолкнулась на лежащего совсем близко человека… Почувствовав руку вдруг увлажнившейся, я поднес ее к губам… Вкус был солоноватый и жидкость липкая, — несомненно кровь!..
Вспоминая теперь не без содрогания об этих минутах, я удивляюсь, что в то время ко всему этому относился как-то совсем безразлично и хладнокровно: отер руку о китель и попытался рассмотреть своего соседа…
Это был русский солдатик, совсем молодой, с курносым лицом деревенской девки; он был жив, по крайней мере щеки его судорожно вздрагивали.
Около него лежала винтовка с согнутым штыком, и солдатик впился в ее ремень темной от крови рукой…
Ранен был он, вероятно, в грудь, так как, когда я пробовал окликнуть его, он открыл глаза, но вместо слов из горла вырвалось лишь клокотание и хрип.
Теперь уже слух, немного привыкший к тишине, различал стоны и вздохи других раненых… Всмотревшись в темноту, я увидел около опрокинутой кухни сидевшего на краю канавы солдата…
Чувствуя невозможность встать и глубоко сожалея о теплом углублении в мокрой глине я все же пополз, медленно цепляясь руками за землю, пополз, к канаве к сидящему на краю солдату.
Во-первых, меня манил этот единственный бодрый человек, так прямо сидящий среди всей массы искалеченных и обессилевших людей, а во-вторых, вдруг в голову пришла страшная мысль: «Что если поедет артиллерия?…» Я лежал как раз в колее дороги, и остаться там заснуть, значит быть наверное раздавленным… И я пополз, напрягая все оставшиеся силы, к канаве, к фигуре солдата, неподвижной и словно задумавшейся…
Но доползая шагов десяти, я его окрикнул сперва тихо, потом громче… Мне хотелось услышать человеческий голос, связную речь… мучительно хотелось…