Село и громадное поле, темные и таинственные теперь, были полны тысячами, звуков… ужасных, холодящих кровь.
С громадным трудом поднялся я на ноги или вернее на одну ногу, охватил шею своего товарища одной рукой и, опираясь другой на винтовку, мы тронулись вперед наугад по мягкой глинистой разбухшей дороге…
Мой спутник осторожно нес, выставив вперед свои раненые руки, но зато его здоровые ноги прекрасно обходили препятствия и зоркие глаза глядели вперед…
Из села по дороге, заваленной опрокинутыми в канавы австрийскими повозками и трупами лошадей, мы вышли в поле, похожее на безграничный черный океан…
— Оно, конечно, ничего, — развлекал меня мой спутник разговорами, — ежели в руки… потому пуля не бомба… заживут, а вот как фельдфебеля, ваше бл-дие, в шею, так оно действительно… Опять же и вас в ногу, это тоже ничего… заживет нога-то… только потерпеть надобно… Господь-то больше нас терпел…
Его тихий говор ласкал меня, успокаивал боль, успокаивал нервы…
В темном поле двигались огоньки, словно фонари неведомых судов в океане… Это были санитары, но чьи?.. Мы этого не знали!..
Шли около часу уже, близок был темный бордюр леса, но кроме раненых и трупов мы не встречали никого…
Силы мои ослабели, нога ныла все хуже и хуже, голова тяжелела и клонилась на плечо моему спутнику.
Наконец, мы сели… оба истощенные, потерявшие надежду… Солдатик уже молчал и только вздыхал.