Чтобы отвлечь Эллен от расстраивавших её газет и скорее достигнуть цели. Престо нередко говорил ей:
— Довольно о газетах. Поедемте лучше со мной в киностудию.
Девушка охотно соглашалась. Таинственный закулисный мир кино интересовал её. А Престо тонко вёл свою линию. В её присутствии он умышленно поручал роль героини самым неподходящим артисткам. И когда они, как бы танцуя фокстрот, начинали топтаться возле корыта или вынимали бельё двумя пальчиками с приподнятыми мизинцами, как конфету из бомбоньерки, — Эллен не могла удержаться от улыбки и насмешливых замечаний и иногда возмущённо восклицала:
— Вот чудачка! Да разве это так делается? Она никогда не видела, как бельё стирают, полощут, развешивают!
— А вы ей покажите! — с невинным видом однажды сказал Престо. Эллен смутилась, но он продолжал: — Вы только окажете ей хорошую услугу. Надеюсь, вы не стесняетесь того, что умеете стирать бельё?
Престо попал в цель.
— Нисколько, — ответила она. — Я считаю, что никакая чёрная работа не унижает человека. Позвольте мне! — обратилась Эллен к артистке и принялась за работу с такой непринуждённостью, как будто находилась в сторожке на берегу Изумрудного озера.
К счастью, опасения Престо не оправдались: Эллен не утратила простоты и естественности своих движений. Тонио, видя её работу, затаил дыхание, а Гофман, который, не снимая, по обыкновению находился на посту возле аппарата, как-то крякнул и вдруг с ожесточением завертел ручкой.
«Даже Гофмана проняло!» — с радостью подумал Престо.
Артисты с вниманием и некоторым изумлением смотрели на Эллен. В студии стало совсем тихо. Эту напряжённую тишину нарушал только сухой треск аппарата. А Эллен, как ни в чём не бывало, продолжала заниматься стиркой. Когда, наконец, она кончила, Гофман перестал крутить ручку и взревел на всю киностудию: