В третий и последний высший круг вступают немногие. Это те, милостию Божию, художники, которые победили технику, преодолели внешнюю форму, вошли "в святая святых искусства", которые с гениями искусства живут одной жизнью, которые чтут форму, но не делают из нее фетиша, помня, что хотя искусства не может существовать без формы, но идеальная форма та, которая находится в идеальном соответствии с мыслию творца. А постигнув эту мысль, форма уже не становится высшим достижением. -- поскольку мысль, в пределах основной формы, может быть выражена так или иначе. Такой артист делается уже сопричастным творчеству автора. Такой артист не всегда рабски подражает форме, но этим никогда не искажает создание искусства, потому, что и отступая, он остается верен духу автора.
В исполнении такого музыканта мы присутствуем при тайне вечно возрождающегося, бессмертного творчества.
Имя одного из этих немногих -- Гофман.
В технике он дошел до пределов возможного совершенства. Всякий творческий процесс -- борьба с материалом. Преодоление инертной материи в одухотворенную форму. В этом смысле пианист победил все трудности и достиг той высоты, где уже не существует градаций технической трудности, где все легко осуществимо как в мире свободной фантазии.
Но техника всегда для него лишь "служанка" высших художественных задач. Поэтому в технической стороне игры он не такой педант, как пианист второй группы.
Тот или иной пассаж он может взять "по канону". И в этом сказывается не шалость авторитета, стоящего "вне критики", а тот же творческий дух, который ищет художественных достоинств, не заботясь об "общепринятости" технических приемов.
Не менее поразительно его знание инструмента. Многие пианисты (хотя бы покойник Kонийский) превосходили Гофмана силой удара, но это отнюдь не означает, что Гофман не может дать такой же мощи. Если он этого не делает, то только потому, что не хочет во имя звукового эффекта насиловать природу инструмента. За известными пределами силы удара, рояль теряет характерную особенность, чем нарушается цельность впечатления. Поэтому-то Гофман не старается превращать рояль в оркестр, придавая звукам характер тех, или иных оркестровых инструментов.
В следствии этого в Листовских произведениях, наиболее запечатленных "оркестровым" характером, Гофман иногда менее полифоничен, чем другие пианисты, но зато, как никто другой, он проник во все тайны "души" рояля. И рояль, оставаясь только роялем, у Гофмана дает неизмеримо больше красочных и динамических оттенков не только по сравнению с игрою пианистов, "выжимающих" из рояля оркестровый характер, но, подчас, по сравнению и с самим оркестром. Идеальным, незаменимым инструментом является рояль при исполнении Гофманом Шопена. Все творчество последнего связано с этим инструментом и при идеальном исполнении Гофмана, духовное и обаяние этого творчества передается с исчерпывающей полнотой.
С таким же совершенством исполняет Гофман и других композиторов. В этом отношении он представляет редкое явление музыкального перевоплощения. Он растворяет себя в индивидуальности исполняемого композитора. Но в этом "растворении" не теряет "свое лицо". "Погубивший душу, обрящет ее". И растворив свою индивидуальность в творчестве исполняемого композитора, "погубив свою душу", Гофман вновь обретает ее в лице несравненного художника, несущего нам очарование нетленных красот музыки.
"Смоленский вестник". -- Смоленск. -- 1913. -- No 31. -- С. 2