— Но зачем вы всё это сделали? Ведь это же мировая катастрофа, гибель цивилизации!.. — не мог удержаться я от восклицания.
Вагнер оставался невозмутимым.
— Зачем я это сделал, вы узнаете потом.
— Неужели только для научного опыта?
— Я не понимаю, что вас так удивляет, — ответил он. — Хотя бы и только для опыта. Странно! Когда проносится ураган или происходит извержение вулкана и губит тысячи людей, никому не приходит в голову обвинять вулкан. Смотрите на это, как на стихийное бедствие…
Этот ответ не удовлетворил меня. У меня невольно стало появляться к профессору Вагнеру чувство недоброжелательства.
«Надо быть извергом, не иметь сердца, чтобы ради научного опыта обрекать на смерть миллионы людей», — думал я.
Моя неприязнь к Вагнеру увеличивалась по мере того, как моё собственное самочувствие всё более ухудшалось, да и было от чего: эти ужасные, необычайные вести о гибнущем мире, это всё ускоряющееся мелькание дня и ночи хоть кого выведут из себя. Я почти не спал и был чрезвычайно нервен. Я должен был двигаться с величайшей осторожностью. Малейшее усилие мускулов — и я взлетал вверх и бился головой о потолок, — правда, не очень больно. Вещи теряли свой вес, и с ними всё труднее было сладить. Довольно было случайно задеть за стол или кресло, и тяжёлая мебель отлетала в сторону.
Вода из умывальника текла очень медленно, и струя также отклонялась в сторону. Движения наши сделались порывисты. Члены тела, почти лишённого тяжести, дёргались, как у картонного паяца, приводимого в движение нитками. «Моторы» нашего тела — мускулы — оказались слишком сильны для облегчённого веса тела. И мы никак не могли привыкнуть к этому новому положению, так как вес всё время убывал.
Фима, экономка Вагнера, злилась не меньше меня. Она походила на жонглёра, когда готовила пищу. Кастрюли и сковородки летели вверх, в сторону; она пыталась ловить их и делала нелепые движения, плясала, подпрыгивала.