В результатѣ революціи произошло громадное увеличеніе крестьянскаго,-- главный образом, мелкаго землевладѣнія за счот крупнаго частновладѣльческаго. Увеличилась и число "крѣпких хозяев". При извѣстном ходѣ аграрных отношеній число этих крѣпких хозяев может сильно возрасти,-- не уже за счет пролетаризаціи части слабыхъ кростьян-собственников. При наличіи частной собственности на землю, если размѣр ея не будет строго ограничен трудовой нормой,-- если будет допущено существованіе средних полутрудовых хозяйств, процесс обезземленія "слабых" и увиличенія "крѣпких" хозяев будет неизбѣжен. Порукой тому, хотя-бы, опыт столыпинской хуторской аграрной реформы,
А в результатѣ может получиться неожиданное, на первый взгляд, явленіе: в итогѣ величайших революціонных потрясеній, на днѣ революціоннаго горнила окажется крѣпкій хозяин,-- очень консервативный соціальный продукт. Такова своеобразная соціальная химія. Такой "подарок революціи", нѣсколько компенсирующій тѣ соціальныя группы, которыя особенно обижены революціей. Этот подарок дает обиженным даже нѣкоторыя надежды.
Дѣйствительно, мы видим и слышим, что в правом лагерѣ нашей общественности начинают возлагать все больше упованій на новаго хозяина русской жизни,-- мелкаго земельнаго собственника вообще и крѣпкаго хозяина в особенности. Пока вопрос шол о сохраненіи во что бы-то ни стало аграрнаго status quo, крестьянин, захватившій помѣщичьи земли, был фактически, юридически и психологически революціонер и бунтарь. Но в тот самый момент, как происходит "легализація революціи", -- крестьянин-революціонер превращается в консерватора, опору порядка. Эта вторая сущность крестьянина обнаруживается для многих только теперь,-- когда вопрос о земельной status quo оставлен раз навсегда. И вот, мы видим уже нѣкоторыя попытки со стороны правых кругов нашей общественности, охаживать новую народившуюся соціальную силу, привить ей свое пониманіе политических и общественных задач. С этой цѣлью вѣроятно, еще будут дѣлиться попытки (и, кажется, уже дѣлаются) организовать крестьянство в "безпартійные" союзы, издавать "крестьянскія" газеты и т. п.
Насколько же основательны эти разсчеты на консервативность деревни?
Что крестьянин-собственник консервативен это, конечно, не подлежит сомнѣнію. Также, как и то, что эта консервативность не может не оказать нѣкотораго вліянія на ход нашей политической жизни.
Однако, в этом вопросѣ есть очень много всяких "но".
Прежде всего, как ни консервативна деревня, ея консерватизм далеко не тот же, что консерватизм скажем, крупнаго землевладѣльца. Не забудем, что и столыпинскій крѣпкій хозяин далеко не оправдал тѣх политических надежд, которыя возлагались на него сторонниками "хуторской" реформы.
А вѣдь между столыпинским и теперешним крѣпким хозяином есть весьма больная разница.
Столыпинскій крѣпкій хозяин получая свое хозяйство прямо из рук самаго начальства,-- даже, нерѣдко, без особой охоты. Современный хозяин получил свою землю совсѣм иным путей. И как бы ни легализовали теперь этот путь, крестьянин сам не забудет о нем,-- по крайней мѣрѣ, в современном поколѣніи. Этот факт, на почвѣ исконной мужицкой психологіи: осторожности, подозрительности и недовѣрія, но может, конечно, не отразиться и на его политическом поведеніи.
Затѣм, деревня не только "избаловалась" за революціонные годы. Ея требованія, во всѣх отношеніях, очень возросли, даже можно сказать , чрезвычайно возросли,-- по сравненію с довоенным временем. Это также не может не положить свою печать на политику деревни.