Петр, прищурив глаз, с трудом откусил большой кусок сухаря.
– В этом уж сами люди виноваты. Видите ли, какая штука. Татары вначале ловили одичавших лошадей и оставляли у себя. Но и наши и…
Бойко насторожился. Неужели Петр сейчас проговорится, к какой армии он принадлежит? Он сказал «наши и…» Скажет ли он теперь «красные», или «белые»?
Но Петр, очевидно, спохватился. Он начал сильно кашлять, как будто крошка попала ему в горло, и потом сказал.
– Наши и враги, вступая в Крым, само собой разумеется, начинали с реквизиции военных лошадей, захваченных населением. Тогда татары – да и русские тоже – начали попросту убивать лошадей в лесу. Шкуру продавали, а мясо ели.
«Очевидно, Петр немало прожил в лесу» – подумал Бойко, – «Что же удерживает его здесь?»
– Так создался в Крыму новый промысел, – продолжал Петр, – охота на одичавших лошадей. Да, грешен и я в этом. Днем охотиться на них невозможно. Чуткость этих животных удивительна. Не успеешь подойти с ружьем, – вожак заржет – и табуна как не бывало. Только ветки затрещат в лесу. Поэтому я охотился больше ночью, когда лошади дремлют. И то надо подходить с подветренной стороны и следить, где стоит сторожевой. У него всегда голоса поднята и ушки на макушке.
Покончив с сухарями и отхлебнув из котелка, Петр продолжал, вытирая по привычке нависшие усы:
– Однажды я подстрелил жеребенка. Кобылица, а вслед за нею и весь табун, бросились на меня. Мне пришлось спасаться на дереве. Табун продержал меня в осаде двое суток. И ведь умные животные! Они ходили на водопой по очереди, а меня чуть не уморили голодной смертью. Да и уморили бы, если б на мое счастье случайно не пришли в лес охотники – татары. Испугавшись целого отряда людей, лошади убежали.
– А вас не тронули эти охотники? – не удержался от вопроса Бойко, интересуясь узнать, какие отношения у Петра с местными жителями.