Не прошло часа, как заспанный Рудольф Готлиб сошел в подвал, где заседал комитет.
Сонливость Рудольфа прошла сразу, когда он узнал, зачем его вызвали. У него загорелись глаза. Сжимая кулаки, Готлиб воскликнул:
— Теперь я посчитаюсь с вами, господин Штирнер! Начальник полиции сиял.
— Господин начальник, — обратился к нему Рудольф, — убедительно прошу вас не отказать в одной покорнейшей просьбе!
— В чем дело, мой друг?
— Разрешите мне собственноручно убить эту гадину!
— Ну как же так, без следствия и суда? — замялся министр юстиции. — Ведь у нас пока нет прямых улик.
— А знаете, господа, — вдруг вмешался в разговор прокурор, — молодой человек прав. Дело слишком серьезное, чтобы играть в правосудие. Что все это проделал Штирнер, едва ли кто из нас сомневается. Кранц прав, говоря, что мы имеем дело не с обычным преступником. Значит, к нему должны быть применены необычные меры. Этого требует охрана государства и граждан. Если мы будем возиться со Штирнером, я не уверен, что во время суда над ним он не заставит меня вместо обвинительной речи целоваться с ним и предложить ему папироску. Когда на карте стоит судьба страны, — а это так и есть, — с нашей стороны было бы прямо преступно рисковать и, быть может, выпустить врага из рук во имя соблюдения формальностей. И потом… гм… мы в своем кругу… Разве Штирнер не может быть убит при попытке к бегству? Как ни осуждают такой способ, по существу, в нем нет даже обмана, потому что какой же преступник не желает избежать наказания и не воспользуется всяким случаем к бегству? Таким образом, мы одним ударом отделаемся от врага.
— Совершенно верно! — отозвался начальник полиции. — Кто попирает законы общества и государства, тот вне закона!
— Вы метко стреляете, Готлиб? — спросил Кранц.