На другой день, к обеду, приехало семейство Екатерины Васильевны, старшей сестры Надежды Васильевны; оно состояло из отца, матери и трех очаровательных по красоте, грации и, надо прибавить, милой застенчивости дочерей, стройных и свежих, как розы, только что распустившиеся. Старшей было не более 18 - 19 лет. В них и тени сходства не было с теми красавицами, которых гордая поступь, смелый взгляд, повелительный вид говорят, что они знают силу и обаяние их красоты и требуют восторга и поклонения! Нет, эти милые прелестные создания, при уме, воспитании и красоте, кажется, и не подозревали, что они могут очаровывать. Я думаю, что если б им кто:нибудь сказал, что они прекрасны, то они искренно удивились бы. Смотря на недоступную тогда для меня красоту их, мог ли я думать, что одна из них через несколько лет будет подругой моей жизни и что с нею я узнаю и испытаю то идеальное на земле счастие чистой супружеской любви, которая одна только и составляет для человека полноту и прелесть земной жизни, разумеется, только тогда, когда благословение Божие осенит этот союз любящих сердец своею благодатию и сделает его обителью мира, любви и добра. Конечно, есть жизнь высокая и вне брака, и еще более отрадная - жизнь в Боге, но она не всем доступна. С приездом их наше общество еще более оживилось, и этот вечер был один из приятнейших в моей жизни, тем более, что он был началом того счастия, каким я впоследствии наслаждался.
Погостив несколько дней в Варварино, мы отправились в Вельможку, где провели целый день. Тут наступило страшное испытание для девиц, с которыми мы только познакомились вчера в Варварине. Мать их, Екатерина Васильевна, зная, что все мы любим музыку, заставила дочерей по очереди сыграть для нас что-нибудь. Пылая от стыдливости, они сыграли нам несколько пьес, но зато что им это стоило при их необыкновенной застенчивости, в которой они были еще более восхитительны. Родители их были издавна связаны искренней дружбой с нашим семейством и, как видно, расположились и к нам. Отец их, обняв жену свою, подошел ко мне и сказал: "Вот, Александр Петрович, ищите теперь себе такую жену, это мой хранитель, это мой душевный мир, укротитель моего вспыльчивого характера и моя радость". Думал ли он тогда, что его старшая дочь, живая копия своей матери как красотой, так и сердцем, будет для меня то, чем мать ее была для ее отца, - радостью, опорой, с которой мы, по слову Господа, в полном смысле составляли одно нераздельное существо.
Прогостив с неделю у своих добрых друзей, мы отправились из Тамбовской в Саратовскую губернию в имение сестры Софьи Петровны, Балашевского уезда, в село Блохино, где она жила с мужем, приехавши нарочно для свидания с нами. Она вышла замуж, когда мы были еще в тюремном заключении в Сибири и сносились со всеми родными, пользуясь правом жен наших товарищей декабристов писать в Россию и чудною добротою наших добрых гениев, для которых это было очень большим и неблагодарным трудом. Каждая из наших дам, я думаю, имела по 15 или 20 корреспондентов, не считая их собственной переписки с родными, что было для них более необходимо, более сердечно, и, конечно, наша переписка должна была и утомлять, и не представлять для них никакого интереса. С поселения мы уже писали сами, хотя через III отделение, с Кавказа же - бесконтрольно. И потому родные наши знали уже, что мы возвращались, и ждали нас. Для этого-то свидания и приехала сестра с мужем. Подъезжая к ним, мы ехали Хопром по льду, мчались быстро, беспрестанно прося ямщиков ехать скорее, и наконец въехали во двор. Колокольчики уже предупредили их, и вот на крыльце начались крепкие объятия. Мы с братом не были знакомы с зятем, и потому не могли так крепко обнимать его, как сестру. Вся прислуга выскочила во двор и толпилась на крыльце - ведь это было событие, равносильное приходу мертвеца с того света. И в то цветущее крепостное время, когда дворовые люди, большею частью выросшие в доме барском, были преданы своим господам до самоотвержения, все это радовалось, смотря на радость своих господ, несмотря на плюхи, пощечины и другие угощения той эпохи произвола, иногда чудовищно жестокого, иногда только сменявшегося прихотливою ласкою или шутливым и все же обидным словом барина, в руках которого была едва ли не жизнь и смерть его рабов. Я тут разумею вообще ненавистное право господ. К счастию, сестра моя принадлежала к семейству, не владевшему крепостным имением, и была воспитана так, чтобы быть матерью, а не госпожою доставшихся ей крепостных.
Сестра была одна с мужем. Три их дочери еще не кончили воспитания и оставались в Москве. Тут мы пробыли недели три, которые быстро прошли во взаимном родственном и любвеобильном общении и также в обычных деревенских прогулках на гумно, где молотился хлеб уже машиной, что еще было редкостью, в катанье по Хопру и в чтении по вечерам литературных произведений той эпохи сороковых годов, которая, на мой взгляд, да и по впечатлениям, ею производимым, была гораздо интереснее нынешней (1870 - 1880-х годов). В тогдашней, 1840-х годов, отечественной литературе была поэзия, сердечность; тогда перед глазами читателя проносились идеалы добродетели, представлявшие героев в ореоле мужества, самоотвержения и силы, а женщину в той обаятельной прелести красоты, чистоты сердечной, скромности и женственности, дававших такую силу и могущество, что дерзкий взгляд опускался при воззрении на нее.
Вот характер тогдашней изящной словесности. В романах того времени было столько интересу, завлекательности в разнообразных приключениях, неожиданностях развязки, что внимание читателя было поглощено совершенно, не хотелось оторваться от книги, но в то же время тут были представляемы образы, которые не только восхищали, но и внушали желание последовать этим высоким благородным образцам. В нынешней же литературе, напротив, над идеальным смеются, преобладает одна жалкая реальность; прекрасные таланты истощаются в изображениях самых грубых, животных страстей человека, хотя и в изящных формах современности, но совершенно отвергшего все духовное, облагораживающее, возвышающее, и хотя сильные таланты художественно представляют эту материальную половину человека во всей наготе, но эти мастерские картины только более погружают нас в глубину безнравственности и даже разврата. Таково, к несчастию, направление и дух нынешней литературы, и если б это направление продолжалось, то это учение обратило бы человеческий род в действительных животных, хотя и разумных, от крови которых столь многие желают происходить.
Недалеко от Блашинки жил меньшой брат зятя, И. И. Ж., с женой и маленькими детьми. Посещали их также соседи помещики и управляющие большими имениями. Тут же мы познакомились с известным Филиппом Филипповичем Вигелль, человеком умным и способным, но который и тогда еще показался мне несколько желчным, хотя мы только что познакомились и не могли входить с ним в короткие отношения. Впоследствии он стал известен по своим обширным запискам. Время летело быстро для всех, а особенно для нас с братом после 20-летней разлуки. Цель нашего путешествия была достигнута, мы увиделись со всеми близкими сердцу родными, кроме только дочерей сестры, и наступил день отъезда. Сестра с мужем поехали в свое подмосковное, а мы - в Самару.
Глава IV. Возвращение в Самару
В Самару мы уже возвратились с последним зимним путем, и жизнь наша между милыми, добрыми и любящими друзьями была так приятна, что не хотелось уезжать отсюда, но от Ренхена был получен уже план нашего парохода, впрочем, уже измененный на буксирный и уже сложной машины. Брату моему я предоставил все пароходное дело, сознавая его более себя способным, а двух нас держать на жалованье в таком маленьком предприятии и с весьма ограниченным капиталом было тяжело, поэтому-то он должен был ехать в Рыбинск, а я должен был искать другого занятия.
С сестрами был хорошо знаком один из самарских помещиков, некто граф Толстой, который и рекомендовал меня одному господину, по чину тайному советнику, крупному помещику, богатому откупщику и винокуренному заводчику, в имении которого, Уфимской губернии, был завод в 300000 ведер. Граф сообщил, что он должен был летом приехать в Саратов, и советовал мне ехать к нему туда, о чем он был извещен. Пробыв в Самаре до июля месяца 1848 года, я поехал в Саратов. Приехав туда, я нашел своего однокашника моряка Ивана Михайловича В., который служил здесь губернским почтмейстером. Он был моложе нас по выпуску, еще средних лет. Во время службы своей во флоте участвовал в Наварянской битве, где и был ранен щепой в глаз и окривел. Через него я познакомился со всем саратовским обществом, и между многими с Юлием Михайловичем Кайсаровым, человеком очень умным и образованным, а у него же я познакомился также с саратовским губернатором Матвеем Львовичем Кожевниковым, прежде бывшим начальником Оренбургского казачьего войска во время управления краем Василия Алексеевича Перовского, который очень уважал его. Действительно, это был человек большого ума и с большими познаниями, так что составлял прекрасный материал для министерского портфеля. Остроумный, чрезвычайно приятный в обществе, гостеприимный, гастроном и большой знаток и любитель хороших вин, которых всегда было изобилие за его столом, так как сам он любил выпить и любил, чтобы и гости его пили. Он был очень радушен, гостеприимен, и все приезжавшие в Саратов обедывали у него. Помнится, что я у него за обедом видел Н.Г. Чернышевского, сына саратовского протоиерея, тогда еще студента и неизвестного, а впоследствии получившего такую известность своими сочинениями. Днем Кожевников обыкновенно занимался делами, принимал доклады чиновников, разъезжал по городу; а время же обеда было для него временем отдыха. Свободный от бремени правления, он был весел, остроумен, чрезвычайно приятен и увлекателен. Я много обязан ему за его расположение ко мне и очень ценил это во все несколько лет его губернаторства.
У Кайсарова я познакомился с Г. Ж., которому меня рекомендовали и который тут же сказал мне: "Я слышал, что вы желали иметь занятие, я вам могу предложить место у себя. Я располагаю строить на реке Белой две баржи для пароходов и чтобы привлечь пароходное сообщение по реке Белой, которая имеет все условия для оживленного пароходства. Река Ик также должна быть судоходна, ее надо прежде исследовать, вот вы и можете заняться этим делом. К тому же, у меня большое производство спирта на заводе и большой откуп в Николаевском уезде. Если хотите быть комиссионером, то я дам вам 20 % из откупной прибыли. Я собираюсь ехать в Николаев, Юлий Михайлович поедет со мной, не хотите ли вы поехать с нами, чтоб ознакомиться с этого рода делами?"