Нам нужно было ехать на Пензу и Чембар; одна дорога шла на Сарайск, другая через Колывань. Кто советовал ехать одной, кто - другой. Наконец мы последовали совету протопопа и поехали проселочным трактом. На первой же станции, куда проехали по ужасным ухабам, мы убедились в непригодности этого совета. Вольные ямщики запросили более, нежели двойные прогоны, мы их прогнали и начали пить чай, как для своего утешения, так и для того, чтобы не показать им, что мы торопились и нам ехать необходимо. Отправивши людей по деревне в поиски за лошадьми, мы скоро получили приятную весть, что лошадей ведут - и за обыкновенные прогоны, с водкою и нынче уже с чаем. И так, нимало не медля, мы отправились и уже ехали без особых приключений, кроме тех неудобств тесного сидения в шубах и тесных сапогах, отчего часто отсиживались ноги и бока. Сверх того, шел снег, превратившийся в дождь, что заставляло спускать циновку и сидеть без воздуха.

Наконец, несмотря на все описанные муки, мы доехали до Пензы, и на нас повеяло воздухом родины. Здесь, в Пензенской губернии, в Чембарском уезде, некоторые из нашей семьи, брат и младшая сестра, увидели свет Божий, другие же провели годы детства и счастливой юности, так что эта местность была тем еще драгоценна для нас, что тут покоится прах наших незабвенных родителей. В этом же крае жили многие из близких друзей нашей семьи и сверстников юности нашей.

По этой же дороге, по которой я проезжал выпущенным из корпуса 17-летним офицером, теперь мы остановились в селе Каменка, имении незабвенной княгини Долгоруковой, откуда они приехали за нами и увезли в Петербург. Вся эта дорога нам напоминала что-нибудь из счастливого минувшего. Она была обсажена березками еще по повелению Императора Александра I; тогда эти березки сажались еще молодыми, а теперь они были уже в полном росте и огромного размера, хотя с зимними голыми сучьями.

В Каменке мы остановились пить чай, и к нам пришла бывшая девушка сестер - Олинька, как в юности мы ее звали, теперь уже пожилая женщина. Она пришла вместе с мужем, бывшим буфетчиком в доме Долгоруковых. Вспоминали мы при этом, как он кормил нас сахарными сухарями и крендельками и разными другими лакомствами, когда мы детьми забегали в буфет. Как приятно было вспоминать все это и как дороги нам были эти люди, напоминавшие нам давно минувшее! Особенно нам отрадно было видеть их радость и непритворную приязнь. После Каменки мы приехали в город Чембар, где нам также предстояло свидание с одним семейством, с которым после смерти отца нашего, когда мы перешли из дома управляющего в отведенный нам флигель, мы жили на одном дворе. Это была та самая Наталья Ивановна Пальмен, о которой я упоминал в первой части моих воспоминаний. Она жила удочери, бывшей замужем за отставным офицером, а теперь служившим коронным чиновником при откупе в Чембаре. С нею мы вместе росли, учились у ее матери, а сыновья, ее братья, теперь уже оба умершие, были товарищами нашего детства и наших детских игр.

Итак, мы уже издали начали смотреть, не видно ли Чембара. И когда наконец увидели его, он показался нам очень красивым, может быть, потому, что и дым отечества нам сладок и приятен. Они нас не ждали, а потому брат захотел испытать, узнают ли они его. Он первый выскочил из повозки и в своем черкесском костюме вошел в переднюю, где встретил даму средних дет, довольно полную. Он тотчас же узнал Наталью Михайловну, дочь Натальи Ивановны. Он начал было сочинять историю своего приезда с Кавказа, как тотчас же был узнан и заключен в дружеские объятия. Тут подошли и сестры, и радостным восклицаниям не было конца. На другой день мы уехали. Впереди нам предстоял целый ряд свиданий восхитительных с близкими родными, а они были нам чужие и между нами не было той симпатической дружбы, которая связывала нас с Арнольди и Мальвинскими, которые еще были впереди. Из Чембара мы уже ехали прямо в Ершово - то Ершово, откуда, как из теплого гнездышка, все члены нашей семьи разлетелись по свету.

В Ершово мы приехали часа за три до рассвета. Сестры отправились ночевать в дом бывшей нашей незабвенной няни Пелагеи, которая при виде своих питомцев, а особенно брата, возвратившегося из ссылки, плакала и смеялась, почти обезумев от радости. Сколько чувства таится в этих простых сердцах! Думаю, что народ наш настолько же превосходит нас, людей так называемой интеллигенции, чувствами, сколько и физическою силою. Мы с братом отправились ночевать в другую избу через улицу. Привязанность этой женщины поистине достойна удивления. В течение двадцати с лишком лет сохранить такую привязанность и такую горячую любовь к своим питомцам, не только не забыть их, но постоянно молиться за них, тогда как они ровно никакого добра ей не сделали. Да, только русская няня способна к такой любви! Когда заблаговестили, мы зашли за сестрами и пошли к обедне, а потом на могилу родителей, где отслужили панихиду. Сколько скорбных и в то же время отрадных чувств и мыслей возникало в сердце и памяти, когда мы остановились перед кирпичным памятником! Какая горячая молитва излилась из сердца на могиле таких добрых, нежных и добродетельных родителей! На этот раз мы служили панихиду одни, дети их, тогда как в радостные приезды наши прежде ссылки нас в Сибирь молились вместе с матерью, которая теперь уже покоилась в той же одной могиле отца нашего и ее супруга, и, конечно, души их, соединенные здесь верою и любовию, радостно внимали молитве детей их, наследовавших от них их веру и любовь!

Поистине величайшее сокровище из всех земных даровал Бог в молитве и бескровной жертве за дорогих сердцу усопших, посредством которых еще живущие на земле сообщаются с умершими! И как отрадно верить, что эта чудная жертва, однажды навеки принесенная Спасителем, в действительности, по Его благости, приносится и теперь и очищает тех из верующих грешников, которые не вполне очистились при смерти, а очищенных таинством покаяния и причащения возбуждает к молитве за приносящих и еще живущих на земле! Какой дивный союз, не расторгаемый смертью, и какое непостижимое милосердие, соединяющее людей верою и любовью вечною! Эти размышления невольно овладели мыслями при виде могилы виновников нашей жизни и при воспоминании их жизни, веры, добродетелей, завершенных мирною христианскою кончиною. Исполнив долг любви и благодарности родителям, мы возвратились на квартиру и, напившись чаю, отправились в Васильевку.

Васильевка, Ершово и Вельможка - три очаровательных места, в которых сосредоточиваются все самые отрадные воспоминания моей жизни. В Васильевке была моя первая юношеская любовь. В Ершове протекло мое детство, лелеемое родительскою любовью и нежною любовию сестер, теперь же оно было мило одною дорогою могилою. Вельможка мне дала ту, которая счастливила меня 18 лет моей жизни. Но Васильевка теперь уже ничего не представляла, ничего, кроме приятных воспоминаний. Вместо дома, населенного милыми, юными и прелестными существами, теперь дом этот стоял пустой, без признаков жизни.

В нем обитал один из сыновей В.А., давно умершего, П. В. И., дикарь и оригинал, бегавший от общества с самой юности. Все комнаты, когда-то оживленные, пусты. Картины все те же, уединенно висящие и ничьего взора не привлекающие. Мебель та же, но уже нет сидящих на ней в шумной веселой болтовне юных обитательниц; те же кресла, в которых сидел маститый хозяин и отец, давно опустелые; теперь все тут холодно и мертво. Хозяина не было дома, и мы поворотили в Варварино, где жили две сестры - друзья юности нашей. Чтобы живее было удовольствие свидания, мы заблудились и довольно долго не могли найти дороги, но наконец вот дорога и дом, уже вовсе нам незнакомый; въезжаем во двор, входим на крыльцо, и человек говорит, что одна барыня дома, все другие уехали в Вельможку, но эта барыня была Надежда Васильевна, сверстница и друг сестер и предмет моей первой любви.

Нельзя описать общей нашей радости при этом нашем свидании, да и вообще думаю, что чувства сердечные никогда не могут выразиться вполне; слово всегда недостаточно для выражения душевных ощущений: это мир недосягаемый, а потому и слабо выразимый. При виде той, которая некогда обладала моим сердцем, не скрою, что и теперь оно забилось сильнее. Перед нами стояла теперь уже пожилая женщина, мать семейства, но все еще с теми же чудными черными глазами, с тою же привлекательною улыбкою, как и в юности. Она по болезни одна оставалась дома. Нечего говорить, как приятно прошло время в расспросах, в участии сердечном, выказанном при воспоминании пройденного нами в жизни. Ни время, ни разлука не ослабили прежней дружбы. Смотря на меня, может быть, в мыслях ее промелькнуло то время юности, когда она была так пламенно любима тогда еще юношею, теперь стоявшим перед ней пожилым уже и так много вынесшим в эти 20 лет человеком. И действительно, я и теперь любил ее не менее, с тою только разницею, что тогда это была безотчетная бесцельная любовь юности, а теперь это была чистая, бескорыстная любовь друга. Более года она была больна, и теперь мы опасались, чтобы это свидание, ее взволновавшее, не было ей вредно, но, благодарение Господу, никаких худых последствий не было; на другой день она была весела, хотя и чувствовала слабость. Обедали мы одни, она только сидела с нами за столом. Вечером возвратились остальные члены семейства. Муж Надежды Васильевны, И. А. М., дочь его, Анна Ивановна, прелестная 16-летняя девушка, с прекрасными черными глазами, стройная и чрезвычайно грациозная брюнетка, и сестра Надежды Васильевны, Варвара Васильевна, которая 20 лет назад была предметом любви брата моего. Она и теперь сохраняла всю свою красоту и грацию, так что и теперь можно было в нее влюбиться, и сестры мои имели мысль соединить нас, но она почему-то не решилась и осталась моим другом, а не женою. Вечер этот, по взаимным чувствам нашим, по воспоминанию о минувшем, был так оживлен, разговор был так полон интереса как для них, так и для нас, что напрасно маятник усердно работал, напрасно усердно колотил молоток в пружину, никто не замечал и не слыхал боя часов. Сестра моя, хотя и не была уже первой молодости, прекрасно пела, и ее упросили петь, а она выдала и нас с братом, сказавши, что и мы поем, и вот принесли гитару, на которой играл мой брат, и нас упросили также петь, что мы и сделали, как умели, не будучи в состоянии отказать. Но как все в мире кончается, то и этот приятный незабвенный вечер кончился; все, распростившись, отправились спать тем приятным сном, который наступает для человека, когда сердце полно сладких ощущений.