Тогда обедали по-деревенски в 3 часа, а потому, скоро закусив разных разностей, сели за стол. Хотя дом мой был дом холостого человека, но хозяйничали у меня сестры мои, повар был хороший и обед был вкусный, полный, хотя и не изысканный. После обеда все разошлись по саду, качались на качелях, а я между тем приготовил лодку, отправил телегу с самоваром и разными печеньями в лес к роднику, куда мы должны были приплыть. Родник был замечателен по чрезвычайному обилию воды. Он стремительно вырывался из горы, струя которого была толщиною в вершка в три. Местность на горе, где мы расположились пить чай, была осеняема большими деревьями, а под горой протекала река, по которой мы должны были приплыть. Я усадил своих дам и девиц в шлюпку, сам сел на руль и в качестве капитана отдал приказ, чтобы все сидели недвижимо, так как самодельная лодка была очень качкая и малейшее нарушение баланса могло ее опрокинуть. Молодые пассажиры спрашивали: "Господин капитан, можно ли кашлянуть? Что делать, если захочется чихнуть?" Ответ был: "Воздерживаться до крайности, иначе мы все будем купаться волей-неволей". Все это сопровождалось веселым звонким хохотом, особенно когда гребцы наши, сыновья Надежды Васильевны, вызвавшиеся сесть в весла, вытирали пот, текущий с голов их. Они страшно измучились, но грести было необходимо, чтобы добраться до места. На носу сидел человек, который от времени до времени заменял одного из гребцов, выбившегося из сил. Путешествие было преприятное и превеселое, да и может ли быть иначе среди милой оживленной молодости! Не желавшие плыть более робкие издам приехали на место гулянья в экипажах, в особенности отличались трусостью сестра моя, Жукова и Надежда Васильевна. С места гулянья все возвратились в экипажах. Так окончилось наше гулянье, оставившее во всех самое приятное впечатление.
Лето это в моей холостой и неоседлой жизни не было для меня очень приятно; ко мне приехал познакомиться со мной сосед мой, полковник Л.А. Сумароков, с которым потом мы были друзьями до самой его преждевременной несчастной смерти: он упал с таратайки, переломил ногу и от антонова огня умер. Близким соседом был также князь М.Г. Голицын (Горбатый); в 20 верстах в своем имении жила Екатерина Федоровна Кривцова, сестра нашего товарища декабриста Федора Федоровича Ватковского, вдова безногого Кривцова, бывшего губернатора воронежского. Дочь ее была замужем за Батюшковым - личность, известная всем по многообразной и плодотворной деятельности своей. С Екатериной Федоровной, умной, кроткой и добродетельной дамой, по общности наших религиозных убеждений, мы очень сблизились, и это соседство было для меня истинной отрадой и утешением. Если случалось не видеться долго, то она иногда писала мне и я к ней, и письма ее я берегу и теперь. Имение ее, Любичи, достойно упоминания по его устройству, изящным постройкам, огромному тенистому саду. Все это было, так сказать, создано мужем ее, Николаем Ивановичем Кривцовым, потому что тут, как мне рассказывали, была голая степь, а теперь это был чудный сад, который он сам насадил, вырастил и наслаждался его тенью, тогда как для этого нужны многие десятилетия. Все в этом имении показывало, сколько ума, вкуса, знания и деятельности было в этом человеке. Все там было устроено отчетливо, разумно и изящно. Обсерватория, им выстроенная, с высокой красивой башней, напоминала шпиль мавританских башен; систематически расположенные постройки для церковнослужителей, оранжереи, зимний сад, соединяющий с прекрасным обширным домом маленькую домовую церковь прелестной архитектуры и с большим вкусом украшенную; одним словом, это было очаровательное местечко. В то время, когда я бывал там, оно уже было очень уединенно; у них была одна дочь, которой тогда не было. Жила одна Екатерина Федоровна и гостила или, можно сказать, жила с ней Н.А., вдова другого брата, нашего товарища, с которым мне пришлось сидеть в одной куртине Петропавловской крепости; только одна стена разделяла нас, кажется, близко, но мы никогда не видались с ним. Между этими двумя дамами я проводил приятнейшие дни моего пребывания и управления в Репьевке. Она была очень умна, мила, хороша собой, и время, проведенное мною между ними, никогда не изгладится из моей памяти. Муж ее, Николай Иванович, был известный атеист, но, конечно, не убежденный, как все атеисты; его лучше назвать скептиком. Он никогда не говел, отвергал все религиозное, и думаю, что жизнь Екатерины Федоровны, искренней и доброй христианки, не была легка. Она давала мне читать разные его заметки, писанные на французском языке, а также и по-русски, образцового слога и красноречия, из которых я и увидел не столько проповедь неверия, сколько сомнения, пытливость, желание проникнуть в то, что сокрыто для умов гордых и открыто простой вере и смирению, и открыто так ясно, хотя и таинственно, что смиренно верующий в живаго Бога и Его откровение уже не поколеблется. Тут он задавал себе вопрос: чем будем мы после нашей смерти? Цветком ли, распустившимся на нашей могиле, или ангелами, летающими в бесконечном пространстве небес. Я не помню всех подробностей этих блестящих по слогу страниц; вероятно, после смерти Екатерины Федоровны все перешло к дочери, но помню только то, что меня особенно поразило, - это шаткость, неустойчивость всех мышлений в людях, рутинно следующих безотчетному и безлогичному отрицанию. Откровение Божие дано человеку, как разумному, сознательному, мыслящему существу, руководством к вечности, а без веры в откровение один мрак был бы уделом человека на земле, что было бы недостойно Всеблагого Бога, его сотворившего разумным и свободным. В селе Паника был священник, выходивший из ряда обыкновенных сельских священников, по широте своего взгляда на религию вообще, как и на внутреннее действие ее на человека. Он своею ревностию и добродетелями достиг того, что самые нравы и привычки его прихода изменились. В Панике, где он священствовал, каждому проезжающему в праздники было заметно благотворное влияние пастыря. Там не увидишь, бывало, никаких оргий, ни ругательств, ни пьяных; крестьяне все в праздничных одеждах, скромно гуляют по улицам или сидят на завалинках и ведут беседы. Я сколько раз был поражен этою особенностью, и уже потом мне объяснили это редкое явление наших деревень. Екатерина Федоровна была его духовная дочь, которой совесть, веру и любовь к Богу он узнал по тому, когда она по немощи не могла говеть в церкви, он приобщал ее дома. Николай Иванович, видя это, говорит: "Вот так приобщиться и я бы желал", и затем обращается к самому священнику и говорит ему: "Не можете ли вы, батюшка, приобщить и меня так, как вы это делаете для жены?" Священник отвечал ему: "Жена ваша верующая христианка, которой совесть, исповедание и усердие мне известны, а вам я не могу дать Божественных Тайн иначе, как чтобы вы публично в церкви исповедовали вашу веру в Бога и искупление Его кровью". Конечно, он по гордости ума своего не сделал этого, но не мог отказать в уважении этому священнику. По своему уму, характеру, образованности Николай Иванович был человек увлекательный, а потому в его время многие из знакомых, его посещавших, были заражены его идеями, и один из наших друзей был в числе их, но Господь похитил его от погибели; перед смертью он обратился и умер христианином. Много говорили тогда о его девизе, который будто бы он велел вырезать на своей могиле по-латыни: "Ничему не верю и ничего не страшусь!" Но оказалось, что это было его девизом на перстне с его гербом. Похоронен он близ села, и с дороги виден памятник над его могилой в виде какого-то мавзолея. Он был большой англоман, и все в доме носило печать этого англоманства. Дом его был копией, конечно, в меньшем объеме, с замков английских лордов: комнаты наверху, назначенные для приезжих, имели до мельчайших подробностей все удобства и полный комфорт, в приемных комнатах были развешены прекрасные гравюры из английской жизни, как-то: скачки, бега, ужение рыбы в разных видах. Одним словом, все в его жизни, привычках, в идеях, в прежней государственной службе показывало в нем своеобразную и весьма интересную выдающуюся личность.
Глава XI. Женитьба
На другой год я оставил Репьевку, 1858 год проплавал на пароходе, а возвратившись из Астрахани, зимовал в Саратове, где внезапно, хотя не надолго, окончилась моя холостая жизнь. Я уже упоминал, что в Саратове губернским почтмейстером был наш моряк В. Он был женат на дочери бывшего управляющего палатой государственных имуществ; она умерла холерой в Нижнем Новгороде. Тесть его с семейством, приезжая в Саратов, останавливался у него, а так как я каждый день бывал у него, то мы и познакомились. С ним приезжали всегда его дочери, обе хорошенькие собой, но старшая была много красивее; высокая ростом, стройная, с черными огненными глазами, черными как смоль волосами, живая и веселая - она мне нравилась больше. Так как преимущественно я ей оказывал внимание и больше говорил с нею, то оказалось, что и я произвел на нее благоприятное впечатление, но о женитьбе я еще, конечно, и не думал. Однажды В. говорит мне: "Что это вы не женитесь?" "Оттого, - говорю, - что мне уже много за сорок, и оттого, что я ничего не имею, кто же пойдет за меня и как жить?" "А нравится вам сестра Настенька?" - спросил он. "Да, она мне очень понравилась, но что же из этого?" - "Ну вот вам и невеста, она не откажет". - "Вы думаете?" - "Наверно. За ней будет капиталец, можете на него обоим вам приобрести состояние". - "Если выдумаете, неудачи не будет, я, пожалуй, решился бы". - "Теперь еще живо приятное впечатление в ней и в вас, не откладывайте". Посоветовавшись с братом, недолго думая, я вечером же иду к ним. Они жили в большом доме на главной улице, близ почтамта. Звоню, отворяют... "Дома ли?" Говорят: "Дома". Вхожу, она меня встречает так приветливо, так мило, что решимость моя возросла еще более. Посидевши с отцом, мы с нею вышли в залу; в разговорах, в которых, конечно, играли роль вещи приятные, имеющие свойство проникать в сердце, если оно не закупорено и уже бьется сочувствием, я наконец сказал: "Н.А., вы с первого взгляда завладели моим сердцем, и если бы я осмелился предложить вам мое преданное и верное сердце, а также и руку, то что бы вы мне отвечали на это?" - "Очень благодарю вас за ваши чувства и за честь, мне оказываемую, но я не завишу от себя, у меня есть отец и я должна прежде просить его разрешения". - "О, я только хотел прежде знать ваше согласие, а тогда, конечно, буду и у него просить вашей руки. Но вы-то сами что скажете мне?" "Я согласна", - сказала она, вспыхнув, и слезы показались на ее глазах. Тогда я поцеловал ее руку, и уже об руку с нею вошли мы к отцу и просили благословить нас, если он не имеет ничего против этого сам. Он встал и сказал: "Если дочь моя избрала вас, то и я также избираю и вручаю ее вам, сделайте ее счастье". Помолился Богу вместе с нами и благословил. Затем прибавил: "Хотя за дочерью я не могу дать много, но все же она будет иметь свое состояние".
Всем женатым и замужним хорошо известна эта приятная эпоха в человеческой жизни. Рука об руку, беспрестанно сжимаемую или лобызаемую, провели мы вечер. Был уже февраль месяц, скоро приближалась масленица и пост, а свадьбу нам хотелось сыграть до поста, почему они уехали в деревню приготовляться к ней, а я должен был приехать дня за два перед свадьбой. Дорогой я почему-то замешкался и не приехал в тот час, в который она меня ждала; тут-то обнаружился весь ее пылкий характер. Она встретила меня с выговором, что ждала меня еще утром, а теперь уже вечер; сестра же ее рассказала, что она весь день проплакала, думая, что я ее обманул. Зато тем приятнее было примирение. В живости ее характера было много детского, хотя ей уже было. 26 лет. Она прыгала, танцевала, конечно, это делалось все наверху в их комнатах, и даже позволяла целовать себя, уже не сомневаясь теперь, что на третий день свадьба, и она будет моей навеки. На другой день стали собираться гости: накануне родственники, а к самому венчанию близкие знакомые. У нее шафером был молодой человек А.Н. Минх, с отцом которого я был коротко знаком. Мне назначили посаженною матерью ее двоюродную сестру, красавицу Е.А. Лаж., жену брата писателя; а посаженым отцом - их близкого знакомого и соседа. Венчание состоялось 26 января в их церкви Феодоровской Божьей Матери; невеста в своем подвенечном платье с покрывалом и венком была очаровательна. За венчанием последовало обычное осыпание хмелем, встреча с образами, поздравления. Обед был часа в три, послеобеденное время прошло быстро; молодежи было много и очень милой; в числе подруг ее была двоюродная сестра Н.А.X., для которой день свадьбы ее сестры был решением ее участи. Брат мой ей очень понравился, даже, можно сказать, более чем понравился. Так как сестры были очень дружны, то моя жена сейчас узнала о ее страсти и, конечно, была причиною того, что в тот же год и брат женился. Вечером был бал в полном смысле. Между гостями была другая красавица, 16-летняя девица У. и сестра ее, княгиня Д., тоже прекрасная собой. Было очень весело, оживленно, молодая моя танцевала очень много, я же прошелся с ней только один польский. Свадебный день был завершен обычным ужином с тостами, поздравлениями и пожеланиями, и в 2 часа ночи все разъехались и все умолкло. И вот благими судьбами Всевышнего я женат. Что когда-то, еще в мечтах юности, я представлял себе венцом счастия - совершилось! Где эти 20 с лишком лет тюрьмы, пустынной жизни в степях и городках Сибири? Где эта 7-летняя кавказская лямка, вспоминаемая с таким наслаждением? Все это пролетело теперь, осталось далеко, но осталось в душе с самым отрадным чувством, ведь поется же: "Что прошло, то будет мило". Возле меня прелестная молодая жена, любовь которой беспредельна, несмотря на мои с лишком 45 лет. Правда, состояния пока ни у нее, ни у меня никакого, но что за беда! Мы об этом и не думали. В Саратове мы наняли хорошенькую маленькую квартиру комнат в шесть. С нами поселилась старушка Н.А., ее тетушка, добрейшая, милая и любящая, даже, скажу, праведная по своим добродетелям и любви к Богу. У нас был экипаж с прекрасною вороною лошадью, присланною отцом, две горничных, человек Андрей, приговоренный мною, когда я грузил товарами баржу; он жил в гостинице и оказался прекраснейшим, преданнейшим человеком. Началом моей самостоятельной деятельности была снятая мною через посредство И.М. Вукотича половина почтовой саратовской станции, которая давала рублей около 40 или 50 дохода в месяц. Весной он же, И.М., предложил занять у него 3000 рублей, чтобы начать дровяную операцию. Я поехал вверх по Волге, подрядил и сплавил дрова к Чебоксарам, между Казанью и Нижним, сложил их на берегу для продажи на пароходы, которые теперь умножились, компании "Кавказ и Меркурий". Но эта операция хотя и дала пользу вначале, но кончилась неудачно. Необыкновенное повышение воды в Волге разнесло часть наших дров, ближайших к берегу, и мы потеряли тот доход, какой по ценам должны были иметь, все же с долгом мы расплатились. И как Господь никогда не оставляет верующих в Него, предающих себя в Его святую и благую волю, то Он уже готовил нам вознаграждение за постигшее нас несчастие. Вечером, когда мы сидели в гостиной, жена и тетушка работали, приезжает ко мне жандарм от 408 вице-губернатора Андреева и подает записку. В записке он мне пишет, что Л.К. Нарышкин за обедом у губернатора спрашивал у них, не знают ли они кого-нибудь в управляющие его имением, так как господин Кругликов отказался от управления и уезжает. Оба они указали на меня, назвав мою фамилию. Он спросил, не тот ли это Беляев, который воспитывался у Долгоруковых и потом был замешан в 14 декабря. Ему сказали, что это тот самый. "Я знал его еще в Петербурге, когда был в Лицее; нельзя ли меня с ним познакомить?" Вице-губернатор послал записку, написав его адрес, и просил меня от его имени к нему приехать. В назначенный день я поехал к нему, и он, поговорив со мной о минувших временах, о нашем несчастном происшествии, о сибирском хозяйстве и о Репьевке, спросил: "Не хотите ли вы занять у меня место управляющего? Прежний, с которым я расстаюсь с большим сожалением, уезжает". Я поблагодарил его за предложение и, конечно, согласился. Он в то время ехал за Волгу, где у него было от 30 до 40 тысяч десятин, и просил меня приехать в октябре в имение, чтобы принять его, и что он сам в это время будет в Падах. Он в Саратове был у нас, познакомился с женой, которая отпустила с ним за Волгу ее домашнего приготовления водицу, и она ему так понравилась, что он взял с собой в Петербург рецепт, как ее делать.
Наша жизнь в Саратове была очень приятна; нас беспрерывно посещали родные и знакомые, так что наша молодая жизнь была полна и приятна. Жена моя оказалась хорошей хозяйкой. Все у нас было очень прилично; убранство комнат, очень хорошая мебель, прислуга, повара очень порядочные, так что никомуи в голову не могло прийти, что мы небогаты. Между знакомыми был в это время приехавший с Кавказа коротко знакомый инженер, тогда еще капитан, а теперь генерал Спиридов-Шахматов, товарищ по Гвардейскому экипажу. Когда проходил мимо Саратова наш пароход, мы всегда виделись с братом и радовались с ним успеху нашего пароходного предприятия. Брат уже плавал с женой, обвенчавшись в тот же год и в той же церкви, в имении отца моей жены, родного дяди ее сестры. В этот приход парохода жена моя вздумала отправиться на нем в Нижний к своей старшей сестре, жившей у своей тетки. Но это путешествие ее кончилось очень несчастливо: у нее сделалось воспаление легких и она возвратилась домой. Ничего не зная и не ожидая, я вдруг в 9 часов вечера слышу звонок; выхожу и вижу, что ее уже несут на руках. Я был страшно поражен и не верил своим глазам; ее положили на постель, колотья были очень сильные, так что она стонала. Послал лошадь за доктором, нет дома, за другим - тоже, но наконец какой-то благодетельный врач, вероятно, не проводивший вечера и ночи за картами, приехал. Тогда при воспалениях в легких первое средство было кровопускание; ей тотчас пустили кровь, и она осталась жива. И.М. Вукотич уезжал в Петербург и предложил нам для поправления здоровья жены моей на лето занять его дачу. Она была расположена близ города, и потому мне было очень удобно ходить на станцию каждое утро. На даче у него был прекрасный дом, окруженный террасами и балконами, пропасть цветов, огромный тенистый сад для гулянья с одной стороны, а на другой - молодой фруктовый. Два летних месяца, пока его не было, мы провели на даче, а потом переехали на нашу городскую квартиру и жили до самого отъезда в имение Нарышкина. Но прежде я поехал один, чтобы принять имение, передав брату почтовую станцию.
Глава XII. Переезд в имение Л.К. Нарышкина
Приехав в имение, я застал Льва Кирилловича Нарышкина уже возвратившимся. Он очень рад был моему приезду и познакомил меня со своим главным управляющим, Дмитрием Алексеевичем Кругликовым. Это был господин представительный, очень умный и очень образованный, имевший около Тамбова свое имение. Он прежде служил в военной службе, за дуэль был разжалован, а дослужившись до офицерского чина, как и мы с братом, вышел в отставку. Жена его была grande dame, принадлежала к лучшему кругу общества по воспитанию и образованности. У них было очень много детей, которые прибавлялись ежегодно, а так как имение их в 200 или 300 душ было очень расстроено, то он решился принять место управляющего. Это был честнейший и благороднейший человек, хороший хозяин и благодетельный представитель неограниченной помещичьей власти той эпохи. Понятно, что с таким управляющим Л.К. никогда бы не расстался, как он и говорил. Мы с ним объехали все имение; он познакомил меня с порядком управления, конторскою отчетностью, вполне рациональною и современною, хотя очень сложною. Переговоры с Л.К. были очень кратки, так как я поступал на всех правах и на всем материальном и денежном положении прежнего управляющего. По окончании всего Л.К. уехал в имение жены в Пензенской губернии, а оттуда в Петербург. С прежним управляющим мы пробыли еще неделю, в течение которой приехала его жена, чтобы взять свои вещи; для перевозки вещей я дал подводы, а для них лошадей и карету. Возвратившись в свое имение, его постигла вскоре несчастная и загадочная смерть. Совершенно здоровый он вышел из дома на обычную свою прогулку и уже не возвратился, бросились его искать и нашли сидящим на берегу реки мертвым. Дом, занимаемый им в Падах, был уже очень ветхий, и Л.К. приказал для меня построить новый в два этажа, а до его постройки передал нам с женой свой, в котором помещение было роскошное. В имении была огромная каменная оранжерея, фруктовый сад с шпанскими и других сортов вишнями; в двух отделениях оранжереи были персики, абрикосы, лимонные и померанцевые деревья с плодами. Содержание мое было 1800 рублей жалованья, а потом 3000 рублей, провизия и прочее. У нас в Саратове была очень хорошая мебель, которую Л. К. купил, чтобы меблировать мой дом, который был готов к следующей осени; всевозможные экипажи: кареты, коляски, дроги, дрожки; полная конюшня лошадей; словом, тут для меня, бедняка, было все, что нужно для жизни богатого человека; оставалось трудиться на пользу своего доверителя и для благоденствия вверенных мне тысяч душ меньших братии наших, и трудиться с наслаждением.
Дом Л.К. Нарышкина, в котором мы и начали свою новую жизнь, был в два этажа; комнат хотя было и немного, не более десяти, но для нашей маленькой семьи дом был даже велик. Зимой приезжал к нам гостить тесть мой с дочерью; весной гостили у нас сестры, так что мы редко бывали одни. Летом приехал Л.К., и мы тогда заняли докторский флигель, а к осени перешли в свой новый дом. Там жена моя родила, и роды были так тяжелы, что за ними последовала родильная горячка, и она в ноябре, через два года нашей жизни в Падах, скончалась в страшных страданиях, и я снова остался одиноким. Но мои добрые сестры снова приехали ко мне; конечно, скорбь моя была очень велика, но присутствие сестер, деятельная жизнь, разъезды поддерживали меня.
Деятельность моя по управлению была очень обширна; Л.К. возложил на меня полное переустройство имения. Я начал с того, что прежде всего занялся рациональным устройством земли, которой было в этом имении 102 тысяч десятин; я всю землю разбил на участки, засевая по одной десятой участка сряду три года, а на четвертый земля залужалась на 10 лет. Таким способом посев постоянно производился на твердой земле без малейшего истощения, это собственно для пшеницы и проса, озимые же остались на прежней трехпольной системе с урочной огульной работой всего общества на особом участке близ усадьбы, где было гумно, амбары молотильные, сараи, сушильни, рига, куда помещался хлеб в снопах на случай дождей. Вся пшеница на залежной земле, убиравшаяся наймом или изполу и в случае урожая, молотилась для успешности на многих токах разом, лошадьми, так как у крестьян наших не было в них недостатка. Так как имение тянулось на 100 верст слишком, то оно разделялось на три отдельных экономии: Падовская главная, Гусевская и Сергиевская. За исключением их вся земля разделялась на пастбищную для 30 тысяч овец, распределенных по многим овчарням во всех трех экономиях. Тиролец овчар жил при Сергиевском заводе, но заведовал всеми тремя овчарнями. Затем было отведено большое количество земли под сенокос, убиравшийся наймом с предварительной наемкой с осени до следующего сенокоса, когда косцы являлись по получении повестки.