При имении был винокуренный завод, перерабатывавший рожь в спирт, сплавляемый Хопром в Дон, куда он подряжался. В то время, когда четверть ржи была 2 рубля или 2 рубля 50 копеек, завод был выгоден, но все же он не мог переработать всего хлеба, произведенного имением. Мельница-крупчатка на Хопре имела 22 постава с толчеей и сукновальней. Сперва она была в управлении конторы, а потом сдана в аренду за 4000 рублей. Имение это состояло из 5000 душ и прежде было на оброке. Крестьяне имели по 10 десятин на душу и платили по 10 рублей с души. Но так как на них накопилась большая недоимка, то Л.К. всех недоимщиков обратил на барщину, что, конечно, им крепко не понравилось; это было задолго до меня. Барщина при управляющих, предшествовавших последнему, Д.А. Кругликову, который был человек либеральный и человеколюбивый, была очень тяжела и выполнялась так строго, что один из прежних управляющих, ездивши по работам, в ящике под дрогами возил пучки розог и немилосердно сек за всякую провинку на месте, а сверх того прихожая конторы по вечерам беспрестанно оглашалась воплями несчастных под розгами. При Кругликове все это прекратилось, но как барщина продолжалась, то понятно, что она была им ненавистна, да и бедняки могли ожидать, что опять может поступить такой же строгий управляющий.

В один прекрасный день, впоследствии действительно оказавшийся для них прекрасным, барщинские пришли ко мне с просьбой обратить их снова на оброк, а когда я сказал им, что помещик сделал уже большие затраты на устройство пашни, постройку амбаров и риг, покупку машин и прочее, и потому не согласится их снова отпустить на оброк, на это возражение они предложили принять на себя работы по запашке, но только не барщиной, а огулом всем обществом. Тогда я им представил всю несообразность такого обязательства, с которым они придут в полное и окончательное разорение, платя оброк, который они теперь не платят, выполняя трехдневные работы. Тогда они заявили мне, что вся вотчина берет на себя их работу, и через несколько дней все общество с их стариками и старостами явилось ко мне и подтвердило их согласие всем обществом, круговою порукою, выполнять бывшую господскую запашку, которая для всех пяти тысяч душ была, конечно, ничтожна. Тогда я согласился просить Л.К. исполнить их желание. Сначала Л.К. долго не соглашался, уверенный, что оброчная недоимка еще более увеличится, и тогда снова придется все ломать, но я также упорно стоял за их просьбу, доказывая ему, что он еще выиграет, но никак не проиграет. Тогда он наконец согласился, написав мне, что соглашается, добавив: "Смотрите не ошибитесь в своей доверенности". Когда я объявил вотчине, что желание их исполнилось и барщина уничтожена, надо было видеть их радость и благодарность, и действительно в течение многих лет они добросовестно выполняли взятые на себя обязательства. Правда, что кроме запашки все другие работы, ими выполняемые, которых пропасть в таком имении, как-то: запрудка мельницы на Хопре, работы на винокуренном заводе, подвозка хлеба, рубка леса и дров для экономии, пастухи при 30 тысячах овец, которых было до 100 человек, их стрижка бабами, - все уже делалось наймом от конторы. Когда эта мера увенчалась успехом, Нарышкин уже не знал, как благодарить меня. В то же время мне прибавилась еще новая работа, управление Заволжским имением в 40 тысяч десятин. Вот как это случилось.

Нарышкин, бывши в Петербурге, получил от управляющего за Волгой письмо, в котором он просил уволить его и прислать другого управляющего. Л.К. был страшно вспыльчив и подозрителен, и ему сейчас представилось, что управляющий уходил вследствие интриг заволжского приказчика Плаксина, очень умного и дельного человека, знатока в землях и степном хозяйстве. Ему же еще прежде поручены были отвод и принятие во владение Л.К. всех 40 тысяч десятин, и он добросовестно и со знанием дела выполнил поручение господина; вся земля оказалась превосходною. Получив письмо, Нарышкин пришел в такую ярость, что тотчас же письмом из Петербурга просил меня съездить за Волгу, поставить другого управляющего, а Плаксина немедленно отдать в солдаты, если годен, а негоден - не в зачет, а надо не забыть, что Плаксину было 40 лет и что он имел жену и детей. Вот как ужасна была бесконтрольная власть господина над его крепостными рабами, данная законом! Как безнравственно, и какое поощрение давал этот закон всем дурным страстям нашей искаженной природы! Я взял с собой нового управляющего, рекомендованного мне почтмейстером из почтовой конторы, который служил у него писарем по найму, отставного кандидата, и отправился за Волгу. Когда я приехал в имение, то увидел, что управляющий ушел от Нарышкина к графу Нессельроде из корыстных видов большого жалованья и что Плаксин совершенно невиновен. Я определил нового приказчика, а Плаксину велел явиться в Пады, где было главное управление, и приставил его пока надзирателем винокуренного завода, не исполнив ни одной резолюции Л.К., который был так благороден и справедлив, что еще поблагодарил меня за то, что отвел его от вопиющей неправды. Вместе с этим он вверил мне главное управление и Заволжским имением, состоявшим, кроме 40 тысяч десятин, из двух или трех сот пензенских крестьян Чембарского уезда, переселенных туда из имения жены его Марии Васильевны Нарышкиной, урожденной княжны Долгоруковой, и сказал, что передаст мне в управление все имения, что потом и последовало. Падовская вотчина разделялась на три части и в каждой был особый управляющий, зависевший от главной Падовской конторы только отчетностью. За управление Заволжским имением он положил мне гонораром 10% с чистого дохода и 5% с рубля, если я найду покупателя на эти земли.

Не прошло и года, как новый приказчик оказался негодным и уже в Балакове устроил для себя какую-то аферу. Я его сейчас сменил, а когда Л.К. затруднялся, кого туда определить, я написал ему, что назначаю туда того самого опального Плаксина, который был там прежде, как человека очень способного, а его поведение и надзор за его действиями брал на свою ответственность. На следующей же почте получаю от Л.К. письмо, в котором он пишет: "Согласен поставить Плаксина, если вы беретесь наблюдать за ним, но смотрите не ошибитесь!" Я тотчас же призвал Плаксина, объявил, что назначаю его приказчиком. Он был очень тронут моим заступлением, что я защитил его, и обещал стараться всеми силами оправдать себя. Заволжские земли были превосходного качества чернозем, но он был очень мелок, имел глинистую подпочву, а потому первый хлеб по пластам или нови родился превосходно, давая по 15 или 16 мешков 8-пудового веса, тогда как цена белотурки была 1 рубль 50 копеек высший сорт и дороже; но по обороту, как делали там прежде, она уже давала мешков пять или около пяти; значит, в сложности доход уменьшился и расход поглощал весь валовой доход, особенно при среднем урожае, так как сбработка, посев, уборка и доставка на пристань - все делалось наймом.

Увидев все это из отчетов, я попробовал, посоветовавшись с Плаксиным, сряду два года такой сильный хлеб, как пшеница-белотурка, не сеять, наоборот, заменить этот год пластами и уже сеять по перележавшему два года обороту. Мера эта оказалась полезною, и на следующий же год мы уже послали с Заволожья 8000 рублей чистого дохода. Не получая прежде ни копейки, этот ничтожный доход так порадовал Нарышкина, что он писал мне: "Передайте этой шельме Плаксину, что если так пойдет, то я дарю ему 300 десятин и волю!" Далее с Заволжского имения доходы еще увеличились, но он не успел исполнить обещания, скончавшись в 1855 году, в год взятия Севастополя.

Л.К. Нарышкин был у меня в Падах, когда было получено известие об этом грустном событии, и он, передавая мне газету, со слезами на глазах сказал: "Когда князя Горчакова назначили главнокомандующим, я тогда уже был уверен, что война эта кончится позорно для России". (Он знал его страшную рассеянность и считал его неспособным).

По соседству с его имением было имение Платона Чихачева, брата известного русского путешественника по Малой Азии, печатавшего свои путешествия в "Revue des deux mondes". Он был в Крыму, вызванный князем Горчаковым, и много рассказывал нам о ходе войны, рассеянности Горчакова, о геройстве пластунов, о подвигах которых он писал статьи в журнале "Русская беседа". Он часто бывал у Нарышкина, а также и мы у него, быв в дружеских отношениях с Л.К. Это был человек очень умный и с большими познаниями. Помню, что Чихачев рассказывал, как в Константинополе еще до Крымской войны преобладало влияние Англии. Пальмерстон был всемогущ, и русскому для свободного путешествия по Турецкой империи нужно было согласие английского посла, лорда Редклифа, и помню, как возмущали нас эти рассказы о нашей уничиженной и робкой политике. Саратовский губернатор М.Л. Кожевников отзывался о Нарышкине так: "Это голова министерская, и жаль, что он не занимает поста, соответствующего его уму, способности и патриотизму". Он был, помнится, членом совета Министерства финансов, а прежде контролером. Общество этого человека было увлекательно, приятно, а для меня оно было так отрадно, что я всегда с сожалением провожал его в Петербург. Это был человек кипучей деятельности, и мы ни одного дня не оставались дома. Последний его приезд был с двумя сыновьями, Кириллом и Василием Львовичами; оба брата были красивы собой, умны, прекрасно воспитаны, как подобает их роду; молодые люди, достойные дети благороднейшего отца. Будучи потомками царицы, они, конечно, гордились своим родом, и как теперь помню вопрос младшего В.Л., когда в разговоре назвали фамилию Нарышкина, тамбовского помещика: "Папа, разве есть еще Нарышкины кроме нас?" Ему было тогда, как я думаю, около 13 лет. Помню также, как приехавший становой пристав, приглашенный Л.К. к обеду, по окончании обеда выпил поданное с кусочком лимона полосканье и как отец после обеда сделал строгий выговор сыну за то, что он громко рассмеялся.

Каждый день после завтрака нам подавали верховых лошадей и мы отправлялись в какую-нибудь часть имения: или на мельницу, или на пчельник, или в ближайшие села и деревни, по полям, по овчарням. Иногда сестры участвовали в этих прогулках, сопровождая кавалькадой. Л.К. приглашал также ездить с нами нашего доктора, что ему вовсе не нравилось, так как он никогда не ездил верхом и к тому же был высокого роста и очень толст, почему и представлял довольно забавную фигуру, особенно когда этой массе случалось ехать на пони. Старший сын, Кирилл Львович, мастерски копировал его позу, и нельзя было удержаться от смеха, когда он где-нибудь в сторонке возьмет его посадку с рукой, опертой на колена.

Все это лето прошло очень приятно. В то же время появилась жатвенная машина, изобретение немца Штейнберга. Назначен был день для пробы и опубликован в газетах; а так как в трех степных имениях, кроме Падов, был громадный посев пшеницы, то Л.К. захотел быть при объявленной пробе. Мы сели в карету и, ночевав в нашей Сергиевке, приехали на хутор, где жил изобретатель. Он снимал у казны в аренду 10 тысяч десятин земли и имел запашку и мастерские. Машина исполнила довольно хорошо свое дело, но не без остановок, хотя редких. Л.К., желая поощрить русского изобретателя, велел купить три машины на 900 рублей. Потом я все их пустил в работу в Заволжском и Гусевском имениях; и здесь, и там жатва производилась успешно, но как она шла около хлеба, по сжатому месту, то трава набивалась в оси и для очищения ее требовались частые остановки, так что впоследствии оказалось, что работа ручная была успешнее; а как в коммерческих посевах первое условие скорейшая уборка, то машины его мало употреблялись. В настоящее время эти машины так усовершенствованы, что все прежние попытки были полезны только тем, что возбуждали и поощряли ум к работе и к достижению полного успеха, которого теперь и достигли. Во время его пребывания в имении к нему, как лицу важному по чину и еще более по своему имени, роду и богатству, приезжали разные служебные лица, которые всегда принимаемы им были радушно, вежливо, деликатно. В нем не было и тени гордости или важности. Он был страшно горд, когда что-нибудь касалось его чести и независимости; в этом случае его не останавливала никакая власть, ни сила.

Я помню, как Л.К. Нарышкин был оскорблен и страшно раздражен, когда жену его, Марию Васильевну, против его воли, даже со вмешательством покойного Государя Николая Павловича, взяли из-за границы, где она была помещена им в Бонне у знаменитого тогда врача душевных болезней и передана отцу ее, князю Василию Васильевичу Долгорукову. Оба эти лица дороги моему сердцу; князь был моим воспитателем и благодетелем; Л.К. был ко мне так добр, имел ко мне такую неограниченную любовь и доверенность, что мне трудно обвинить кого-либо из них. По моему мнению, они оба были правы. Князь по своему отеческому чувству страдал за свою несчастную дочь, лишенную всякого религиозного утешения за границей, и надеялся, что, живя с ним, она поправится, о чем он сам говорил мне в первый мой приезд в Петербург. Конечно, он сначала просил об этом зятя, но тот, в свою очередь, очень надеялся, что доктор окончательно ее вылечит, и никак не соглашался взять ее оттуда; тогда князь просил Государя. Когда же ее взяли против его воли через посредство такой власти, с которой не спорят, то Нарышкин был страшно раздражен и не скрывал этого. Он был великодушен, правдив в высшей степени, справедлив, добр до нежности, но когда возбуждена была страсть, он был неукротим, как все сильные характеры. Так, в первое поступление к нему управляющим, когда я еще не принимал имения, была украдена господская лошадь; все улики были налицо, но вор не признавался, несмотря ни на какие угрозы. Л.К. был взбешен и приказал назавтра все приготовить к допросу и при этом проговорил ужасные слова, которые я слышал: "Или признается, или издохнет!" Я дал пройти этой ярости; когда страсть улеглась и он стал покойнее, мы стали говорить об его отъезде, и я сказал: "Л.К., если вы уже доверяете мне ваше имение и ваши интересы, то, прошу вас, не берите на себя допроса, а предоставьте это мне. Вы раздражены упорством вора, можете прийти в такое положение и сделать что-нибудь такое, что потом сами будете раскаиваться всю вашу жизнь". "Правда ваша, - сказал он, - делайте как знаете".