Я так был обрадован, что от всего сердца благодарил его. Кроме его вспыльчивости бурных страстей, еще более поощряемых законом, так сказать, хотя и не гласно, почти дававшим владетелю право жизни или смерти над его крепостными, он был хорошим, добрым владельцем душ и телес своих крестьян, жалел их, помогал им, ласково обращался с ними, и мы с ним нередко по зову какого-нибудь крестьянина посещали дома их и принимали угощение. Однажды я помню, как в Гусевке, степной конторе имения, к нему приходит крестьянин и со слезами на глазах рассказывает, что в Моршанске, куда он возил на продажу свою пшеницу, ему между деньгами всунули фальшивую 50-рублевую бумажку. Л.К. побранил его за оплошность, а между тем взял бумажку и сжег ее на свечке, приказав выдать ему 50 рублей. Да и вообще скажу, положа руку на сердце, это был человек необыкновенно энергичный, твердого характера, но великодушный, щедрый и добрый. Я знаю, что он послал значительную сумму денег бывшему управляющему его отца, которого обвинял в пристрастном распределении лесов при разделе Кириллом и Львом Александровичами Нарышкиными, то есть между его отцом и дядей, и несмотря на то, когда получил от него, пришедшего в бедность, просьбу о помощи, тотчас же послал значительную сумму. Также при мне дал он несколько сот рублей одному лицу, занимавшему тогда должность исправника и находившегося в стесненных обстоятельствах.
Он был также вполне русским человеком и ревностным патриотом. Когда мы извещены были, что ополчения по маршруту должны будут проходить через нашу вотчину, он приказал устроить для них в селе Котоврас столы, и все ратники были угощаемы щами, говядиной, пирогами и водкой. Для приготовления кушанья и печения хлеба подряжены были несколько домов за вольную выговоренную ими плату. Дружинные же начальники и офицеры обедали у него на большой террасе при его доме; обед, конечно, был роскошный, шампанское лилось рекой, так обильны были патриотические заздравные тосты, что все были в самом восторженном настроении. Женатым офицерам, которых сопровождали их жены, были отведены квартиры в большом флигеле против его дома, и весьма комфортабельные, где они имели стол, чай, кофе и все нужное. Несколько дружин шли этой дорогой, и все были угощаемы одинаково; эта патриотическая черта была достойна имени владетеля имения.
В последний год своей жизни Нарышкин заболел лихорадкой и даже слег в постель. В это время случились роды жены уездного судьи Шашина, который просил Л.К. сделать ему честь и быть восприемником его младенца, а он уже готовился к отъезду. Несмотря на свое нездоровье и скорый отъезд, он не решился отказать ему. Мы все уговаривали его не ездить, тогда же гостил у нас доктор, его друг О.Ф. Вагнер, всегда советовавший ему бросить гомеопатию, которой он придерживался, и принять хину, но он отшучивался и не лечился. Крестины же, по его чрезмерной деликатности и вследствие угощений шампанским, окончательно расстроили его, но как эта крепкая натура не поддавалась болезни, боролась с нею, то он, несмотря на наши убеждения, настаивал на своем отъезде. Когда подали карету, погода была ужасная: шел снег, был сильный ветер, и я умолял его переждать эту погоду и тогда ехать, но он говорил: "Ведь я в карете, у меня добрая шуба, а меня ждет В. Сабуров, у которого я обещал быть непременно".
Итак, мы с ним простились, он крепко обнял меня, садясь в карету, и мог ли я думать, что это было последнее прощание? Да упокоит Господь его душу! Он был человек верующий, выполнял всегда с усердием поминовение о своих родных, и так знал эту заупокойную службу, что был недоволен ее сокращением, которое делал священник, но когда этот священник за обедней, желая, вероятно, не утомлять его превосходительство, остановил до окончания обедни причащение младенцев, в большом числе принесенных в церковь, он так рассердился, что ушел тотчас же и приказал конторе прекратить выдаваемое ему денежное положение. Так ему противно было это человекоугодие в священнике.
Я так любил этого человека, мне так дорога память его, что я считаю своим долгом засвидетельствовать, что он при своих недостатках общечеловеческих, привитых воспитанием, знатностью рода, богатством и высоким положением, обладал такими прекрасными, благородными качествами и таким прекрасным сердцем, что при моих религиозных, христианских и строго православных убеждениях мне было бы грустно знать, что он был человеком неверующим, но, к утешению моему, могу сказать, что он был человеком верующим, если не вполне знакомым с духовной стороной и глубиной христианской веры, как и многие светские люди, но все же он был верующим христианином, а этого достаточно, чтобы надеяться на спасение его души.
У нас бывали с ним разговоры и об этом предмете, и я помню, как однажды, ехавши смотреть машину, он сказал: "Я, конечно, верую в Бога и неверие считаю безумием, но меня многое смущает в вере - какая-то будто несправедливость, допускаемая Богом. Люди недостойные и дурные торжествуют, им во всем счастие, а напротив, добрые и достойные притеснены, забиты и страдают".
На это я ему сказал: "Это потому вас смущает, что вы берете одну наружность, не проникая во внутренность человека, а если бы вы могли видеть сокровенное в сердце, то, может быть, не сказали бы, что они счастливы, это во-первых; а во-вторых, если и есть нечестивые, благоденствующие в этой жизни, весьма краткой, то это объясняется только благостию Божиею, не хотящею смерти грешника благоденствующего. Он испытует благодеяниями и праведному страждущему воздает блаженством будущей жизни".
Я до сих пор описывал личность Л.К. Нарышкина и отчасти его владельческие отношения к его крестьянам; теперь обращаюсь к устройству управления и положению его крестьян.
Глава XIII
Падовское имение Л.К. Нарышкина было разделено на три части. Главное управление и контора были в селе Пады; вторая часть в деревне Гусевка; третья - в селе Сергиевка. Две последние степные части были меньше населены, и потому имели большее количество земли. В Падовской волости было три села: Пады, Чиганок и Репная Вершина, а по другую сторону реки Хопр село Котоврас, село Мелик, село Покровское, село Сергиевка и две деревни, Летяжевка и Арзянь.