Земельное владение у крестьян было общинное, внутренние дела крестьян ведались и решались мирским сходом. Со вступлением в управление я возложил на общественный приговор и все решения по проступкам и преступлениям крестьян, не выходившим из пределов владельческой юрисдикции, предоставленной законом, кроме тех преступлений, для которых требовались государственные суды, государственная власть или низшая и высшая администрация. Управление в селах и деревнях было предоставлено так называемому сходу; старосты во всех селах и деревнях непременно были выборные; они заведовали сбором податей, были блюстителями порядка, безопасности, заведовали общественными хлебными магазинами, пожарными инструментами, от них требовалось, чтобы у каждой избы непременно стояла сороковая бочка, всегда полная водой, они же наблюдали за ночными караулами, за господскими работами и за мирской запашкой, находившейся при каждой деревне. Мирская запашка и мирская касса были введены до моего поступления. 10 рабочих обрабатывали одну десятину, а так как работа производилась огулом, то она и была для них ничтожна, а мирская касса была для них благодеянием. Кроме своих внутренних непосредственных сельских обязанностей, староста выполнял предписания конторы в оповещении крестьян к выходу на господскую работу, когда наступало время уборки сена или хлебов. Все работы исполнялись всем обществом, урочным порядком самими обществами распределяемым. Для рекрутских наборов списки составлялись конторой с распределением очередей по силам семейств, по решению общества. Переход к свободе совершался мирно. Несколько обществ по приговору целого мирского схода перешли в собственники, не с четвертою частью надела, а с 1 1/2 десятины надушу по моему представлению и утверждению опекуна; не желавшие остались на оброке согласно уставным грамотам. С освобождением крестьян положение их не улучшилось, так как и за помещиком они были в хорошем положении. После большего надела, 10 десятин на душу, перейти на половинный, конечно, им было невыгодно при платеже того же оброка, но зато все работы из обязательных обратились в наемные, и они ничего не потерпели. Сравнительно имея половину земли против прежней, им сделалось нужным арендовать земли экономические, и как я, не теряя интересы конторы, сдавал им земли по таким ценам, за которые они нигде в соседстве не находили, то дела между конторой и уже свободными обществами крестьян не изменились и отношения наши были по-прежнему мирные и приязненные.
Во время крепостного права наблюдение за положением и благосостоянием крестьян, суд и расправа, поведение крестьян, все лежало на совести владельца или его управляющего конторой и имением, а как моим правилом заведено было и наблюдать интерес доверителя и в то же время интересы и благосостояние вверенных мне тысяч человеческих душ, то я строго наблюдал, чтобы их хозяйства не упадали, а улучшались; и потому я каждый год рассматривал подворные описи, в которых означалось каждый год все количество скота, лошадей, овец, строений, то есть всего имущества крестьян, и где было видно усиление или упадок домов. Если по каким-нибудь обстоятельствам, не зависевшим от воли хозяина, делался упадок, то всегда контора приходила на помощь потерпевшему, и она могла это делать, потому что имела мирскую кассу, из которой и делала пособия; мирская же касса составлялась и поддерживалась мирской запашкой, о чем я упоминал выше.
Первую зиму мы провели на новом нашем месте жительства, конечно, очень приятно, посещаемые родными жены и моими. Когда нужно было ехать в Саратов по делам или куда бы то ни было, жена моя непременно ехала со мной, кроме поездок по вотчине и за Волгу, куда я уже не брал ее с собой. Летом опять приехал Л.К. Нарышкин один; мы к его приезду перешли в старый докторский флигель, а он занял свой дом, но обедал и проводил свободное время у нас. Он был так обязателен, что, узнав от жены, что она занималась прежде музыкой, прислал нам рояль и пропасть нот. При таких приятных отношениях и ощущениях потекла здесь наша жизнь. Сестры мои жили с нами; Л.К. знал их, когда они еще жили у княгини Варвары Сергеевны, и потому они тут встретились как старые знакомые. Дом управляющего был готов к зиме, и мы перешли туда летом. В это лето была страшная гроза и раздробила большое дерево в саду, удар был так силен, что жена моя упала в обморок. Это как будто было дурным предзнаменованием, по понятиям жены, которая была страшно суеверна, образчиком чего может служить случай еще в начале нашей женитьбы. Однажды, еще из Саратова, поехали мы с нею к ее отцу в его имение Петровского уезда и дорогой показался новый месяц, а так как она увидала его с левой стороны, то расплакалась как ребенок. Она вообще имела много ребяческого, несмотря на свои 27 лет. Так ей какая-то юродивая еще в девицах сказала, что она недолговечна; все это у нее западало в голову и составляло мучение ее жизни; сколько я ни старался вразумлять и убеждать ее, ничто не помогало. Через два года нашего союза она забеременела и, несмотря на то, что страшно желала детей, когда убедилась в беременности, стала беспокоиться о своих родах и предсказывать смерть, вспоминая слова юродивой. Это было существо замечательное по своему характеру: живая, веселая иногда до безумия, пылкая, как огонь, жаждавшая жизни и ее наслаждений и в то же время сама разрушавшая свое счастие. С нею, однако ж, ее предчувствия и суеверие оправдались. До родов она была совершенно здорова, весела, к нам приехал ее отец с меньшею дочерью, но наступили роды, страшно тяжелые, продолжавшиеся более двух суток; младенец жил только неделю, а с ней последовала родильная горячка, от которой она и скончалась в страшных мучениях при агонии; стон ее раздирал сердце. Когда ей бывало легче, она подзывала нас с ее сестрой и требовала, чтобы после ее смерти я женился на ней. В гробу она была так же хороша, как и при жизни. Отец ее был раздражен на доктора, приписывая ее смерть его незнанию. Так или нет - она скончалась, и я остался снова одиноким и вдовцом через два года супружеской жизни. Хотя ее характер и предрассудки иногда бывали тяжелы, но она была добра до самоотвержения, любила меня страстно, и эта любовь покрывала все. Добрые и нежные мои сестры приехали ко мне, долго жили со мной и восполнили мою утрату и одиночество.
Глава XIV. Женитьба вторым браком
Старшие сестры советовали мне не оставаться вдовцом, приводя мне мое безотрадное положение при многих делах оставаться одному, не имея с кем разделить часов отдыха. Зная, что мне нравилась одна из сестер Арнольди, они, при свидании с истинными старинными нашими друзьями с детства, ее тетками, хотели разузнать от них, согласится ли старшая, Елизавета Арнольди, на мое предложение, если бы я его сделал. При благоприятном же для меня ответе они сделают и предложение от моего имени, так как сам я был в Петербурге, вызванный князем Василием Васильевичем по поводу дел осиротевших внуков его, детей дочери. Тогда же он завещал им 14000 десятин его заволжской земли, которыми я заведовал вместе с землями Л.К. Нарышкина.
На обратном пути, в Москве, я получил письмо от сестер, которые уведомляли меня о ее согласии и поздравляли меня. Невеста же моя была та самая Арнольди, красавица, о которой я упоминал при поездке нашей по родным и когда отец ее, указывая на свою жену, а ее мать, как бы предугадывая этот союз, сказал: "Вот бы вам найти теперь такую же, как моя, кроткую и добрую жену"; и с этого свидания образ ее запал в мое сердце, но отдаленность, обстоятельства, средства не дозволяли мне и думать о таком счастии, которое Господь в милосердии Своем мне посылал.
Женился я на первой жене по совету товарища В., более по желанию окончить холостую мою жизнь, которая меня уже тяготила; предлагаемая невеста была хороша собой, близкая родственница друга, хорошего благородного семейства, а о той, которая при первом свидании пленила меня, я не мог и думать. Отец ее, хотя всегда расположенный к нашему семейству, был довольно гордого характера, занимал важный пост, и хотя последнее время он службу оставил, но как просить руки его дочери, не имея никаких средств для того, чтобы содержать прилично его дочь? Их же состояние при девяти детях было ничтожно. Когда он скончался, я был вдовцом, имел хорошее место с хорошим содержанием, и потому с восторгом, хотя и с недоверием, согласился на предложение моих сестер, только и мечтавших о нашем счастии. Когда я получил эту весть о неожиданном счастии, ее очаровательный образ предстал передо мной во всей восхитительной красоте, и я, не помня себя от радости, начал торопить к немедленному отъезду сестру, гостившую у своей племянницы Набоковой, которой муж был тогда правителем канцелярии попечителя Московского университета.
Перед моей поездкой в Петербург я был проездом в Вельможке у Арнольди; провел восхитительный день и вечер с нею и ее сестрами, братом, который только что женился и уезжал от них с молодой женой в ее имение. В тот день Арнольди была так мила со мной, так внимательна, что, пожалуй, общее нам, мужчинам, самолюбие и нашептывало мне: может быть, она была так мила, что я ей был по сердцу; но уезжая от нее, засевши в повозку, конечно, я старался отгонять эту радужную мечту, казавшуюся мне химерой. Теперь же я садился в возок уже с уверенностью, что рука Арнольди протянута мне и при свидании может быть покрыта горячим поцелуем жениха, и потому дорога показалась мне за какое-то вечное плутание. Но наконец мы подъехали к дому Надежды Васильевны, ее старшей тетки, у которой гостили наши сестры; это верст десять от Вельможки, где она жила в отеческом доме вместе с сестрами и невесткой, женой старшего брата ее, Елизаветой Алексеевной, которая была ее другом и которая должна была вместе с нею принять меня за жениха. На другой день все мы, Надежда Васильевна с сестрами и я с Иваном Александровичем, поехали к ним. Вот наконец мы у крыльца, входим, в зале она со своей невесткой, подхожу, почти отуманенный новостью моего положения, так как я лично не объяснялся с нею в любви и не просил ее согласия; подходя к ней, я проговорил что-то вроде восторга, благодарности за то счастие, которым она меня дарила своим согласием, что давняя мечта моя была она, что я, со своей стороны, с рукой моей приношу ей всю жизнь мою, с этой минуты всецело посвященную ее счастию. Протянутая рука была покрыта поцелуями, и мы стали жених и невеста; затем обоим нам отверзлись объятия родных ее и моих, и с этого часа началось мое счастие, счастие, подобное которому может быть и есть на земле, но не думаю, чтобы было высшее; хотя после смерти отца не прошло и 6 месяцев, но как я торопился по неотложным делам возвратиться в имение и не мог откладывать отъезда, то решено было ускорить свадьбу и обвенчаться на третий день; приехал и мой брат, которому написали сестры.
17 февраля 1856 года мы обвенчались в их сельской церкви, а на другой же день в нескольких экипажах уехали ко мне в Пады, взяв с собой ее сестер, а мои сестры с братом поехали к себе.
В этом уголке на берегу живописного Хопра и началась моя счастливая жизнь. Как молодые, мы поехали прежде к сестре ее, В.А. Суровцевой; она жила в 30 верстах от Падов с мужем и детьми. Муж ее, Н.Н.С, был богатый помещик, большой хозяин и еще больший хлопотун, беспрестанно бегавший, суетившийся, но вся эта суета его, однако ж, всегда была как-то дельная. Большой поместительный дом их был прекрасно меблирован; огромный сад, в котором можно заблудиться; великолепный цветник перед обеими террасами, по одну и по другую сторону дома, которым занималась сестра, большая любительница цветов; фруктовый сад со множеством превосходных фруктов, как-то: яблок, груш, бергамот, слив, и такая пропасть ягод, что излишек продавался на базаре в Турках; за садом под горой протекал Хопер, где была устроена купальня и стояла лодка для катанья по реке; из самого дома виден был только один сад с одной стороны, а с другой - большая дорога; церковь, ход в которую шел также молодым садом. Длинная широкая аллея, доходившая до лесистого обрыва к Хопру, во дни семейных праздников, именин, рождения с темнотою освещалась разноцветными фонарями. В эти дни съезжалось всегда множество гостей; все было молодо, весело, танцевали до упаду под звуки небольшого оркестра, выписываемого на это время. Все четыре дочери, из коих одна была ребенком, были очень милые, умные и хорошо воспитанные девицы; если все они были недурны, то две из них, старшая и младшая, были очень хороши собой, и на их свадьбах Трубецкое (так называлось село) было залито светом и веселием. Этот дом старшей сестры нашей был приятнейшим местечком для всех его посещавших. Сам глава дома был очень оригинальный человек, добрейшая душа, хлебосол, радушен в душе; но кто его мало знал, тому по наружности он представлялся каким-то нелюдимым и выходил в прихожую к приезжавшим гостям с таким нахмуренным недовольным видом, который как бы говорил: "Зачем вас принесло?" Протягивая руку, он, насупясь, едва протягивал два пальца, но все это была одна только странная наружность, а между тем, в сущности, он бы пропал от тоски, если бы так часто и так много не приезжало к ним гостей. Хозяйка дома, сестра моей жены, в молодости блистала красотой, которую сохранила и в летах зрелых. Она очень любила общество, хлопотала, чтобы всем было весело, приятно и свободно, не терпела церемоний. Своим умом, тактом, женским уменьем она была настоящей полной хозяйкой дома, и несмотря на деспотический характер и выходившую часто из меры горячность мужа, он делался ягненком, когда видел хоть одну слезинку на глазах жены, которая, зная свою силу, была полной владычицей во всем. Она выросла и провела ранние годы юности в Пензе и Тамбове, где отец занимал высшие посты в администрации. Она одна из всех детей моего тестя была в возрасте балов и ее одну вывозили на балы. Она производила большое впечатление и даже восхищала своей красотой и грацией. Следовательно, все усвоенное ею в эти годы молодого счастия и торжества она внесла и в тихую деревню, сделав ее довольно шумной. Выйдя замуж, хотя по красоте, уму и приятности муж ее был ей не пара, когда я вошел в их семью, но в молодости уланским офицером он был, говорят, очень красив. Детей она воспитывала роскошно, судя по множеству гувернанток и по огромной цене, им платимой. Конечно, для тихой деревни такое воспитание было роскошно, но кто ж мог знать их будущую судьбу? Все дочери прекрасно владели языками французским, английским и немецким, были образованны, все занимались музыкой и хорошо играли на фортепьяно, но старшая, А.Н., достигла в музыке такой степени, что могла бы, если захотела, с большим успехом давать концерты. Дружба между сестрами, родственная и нежная приязнь детей и их отца, который очень любил мою жену и меня и часто говаривал: "Переменимся женами, бери Варю, которая больше подходит к тебе по летам, а мне отдай Лизу!" Виделись мы часто или у них, или у нас, и во все время нашей жизни в Падах наша родственная дружба росла и никогда никакое облачко не омрачало ее. Летом приехал опекун Нарышкиных, Емануил Дмитриевич Нарышкин, с которым я познакомился и познакомил его с женой, ее сестрами и с семейством доктора. С его поступлением опекуном управление имением нисколько не изменилось им, так как он удостоил меня тем же доверием, какое питал ко мне покойный Л.К. Нарышкин. Мы объезжали с ним все имение: поля, конторы, многочисленные овчарни; конторскою отчетностью, порядком управления, всеми текущими делами он остался очень доволен, и все, что требовало его разрешения, было тотчас же разрешено. Мне хотелось прибавить жалованье и наградить достойно служащих; он все это сделал с величайшею готовностью. Определение его опекуном было большим счастием как для имения, так и для детей, а также и для меня, потому что зависеть от такого прекрасного, деликатного человека было очень приятно, особенно когда это был не какой-нибудь новичок в делах владельческих имений и сам был владетелем 20 тысяч крестьян, находившихся в самом благоденственном состоянии.