Однажды, в усталости, Гуров упал на железную койку и замер. «Спокойствие, штурман!»
Безмолвный страж явился в неурочное время. Положил на стол странный предмет и быстро удалился. Гуров спрыгнул с койки, воззрился на предмет в изумлении: «Вот так штука!»
На столе покоился струнный музыкальный инструмент, напоминавший нечто среднее между балалайкой и мандолиной.
В этих вещах Гуров знал толк и со вкусом умел изображать на них «руколомные» вариации. Попробовал штурман поиграть на этом инструменте. Сначала ничего не получалось: лады были настроены не по-нашему. Но Гуров повозился немного с ладами и струнами, настроил их по-балалаечному в мажорное трезвучие «до-ми-соль» и ударил по струнам концами пальцев, с присвистом да с притопом:
Светит месяц над рекою…
Наигрался доотказа: «Хватит!»
Смотрит, а дверь приоткрыта и чьи-то носы всунулись в комнату.
Гуров, возбужденный музыкой, крикнул, как на колхозной вечеринке:
— Эй, братишки! Подваливай! Подсобляй!
Двое светлошафранных цветом кожи, простоватых чертами лица парней любопытно вглядывались в Гурова. И не было сейчас в них строгой жестокости, как раньше, когда входили они «стражами» в камеру. В глазах у них было любопытство, и, поняв это, Гуров заговорил тихо: