Я сказалъ это не зря. Именно -- мертвеннымъ.
Блѣдная Лозанна въ лучшемъ случаѣ -- н больипца, въ худшемъ -- гробница.
Я только теперь, въ дни абсолютнаго одиночества, въ дни тягостнаго бродяжничества по кривымъ улицамъ, то ползущимъ куда-то вверхъ, то падающимъ въ пропасть, убѣдился, что въ этомъ прославленномъ городѣ огромное сходство съ кладбищемъ.
Подъ солнцемъ онъ сверкаетъ, горитъ и блещетъ, какъ какая-нибудь купеческая часовня, а нѣтъ солнца -- нѣтъ въ ней и блеска: одно безвкусіе роскошныхъ отелей, однѣ ординарныя клумбы цвѣтовъ и желтый песочекъ на дорожкахъ.
Раньше я какъ-то проходилъ мимо такого множества траурныхъ магазиновъ съ вѣнками и черными платьями, а теперь это мнѣ тоже бросилось въ глаза.
Затѣмъ -- множество аптекъ, затѣмъ -- множество печальныхъ фигуръ въ траурѣ, напоминающихъ легкимъ, скользящимъ ходомъ своимъ истлѣвшую бумагу.
Затѣмъ -- и это самое ужасное -- кое-гдѣ на тротуарахъ и на мостовой въ траурѣ разбрызганныя пятна крови. Смерть цвѣтетъ здѣсь зловѣщими красными хризантемами.
...Чайки...
Вотъ еще кого бы съ удовольствіемъ перестрѣлялъ здѣсь. А вотъ, подите, онѣ здѣсь въ Уши тоже достопримѣчательность. Ихъ кормятъ, ими любуются.
Глупая, хищная птица, почему-то возведениая Чеховымъ въ образъ страдающей дѣвушки.