Эта шаловливая пѣсенка Кузьмина, распѣваемая во всѣхъ петербургскихъ кабарэ и "подвалахъ", невольно приходитъ на умъ.
Расплюевъ тоже настроенъ игриво. Онъ посвистываетъ и то и дѣло сбиваетъ кончикомъ бича придорожную ромашку. Безпрестанно оборачивается ко мнѣ и мелетъ всякую чушь, сообщая цѣнныя свѣдѣнія въ родѣ:
-- Вотъ это, синьоръ, вилла... И тамъ вилла.. А тамъ -- церковь... А то -- монастырь... А это, синьоръ, сады... Вотъ маслины... вотъ яблони... а это миндаль... А это, на что смотритъ синьоръ, трава, самая обыкновенная трава, очень хорошая трава, похожая на салатъ... Лошади ее кушаютъ, а люди, синьоръ, не кушаютъ...
И онъ даже вздыхаетъ.
Поневолѣ только и отвѣчаешь:
-- Да... да...
-- А это, синьоръ,-- продолжаетъ Расплюевъ:-- другой русскій синьоръ... очень богатый... и очень толстый... Смотрите, смотрите -- настоящая бочка!.. И съ нимъ русскій проводникъ... я его знаю... О, это настоящій русскій синьоръ!..
Смотрю: мы обгоняемъ кого-то... Другой Расплюевъ тянетъ за поводъ совершенно распластавшуюся и выдохшуюся лошаденку, а въ колясочкѣ, пригодной развѣ для куколъ, развалился необъятный "русскій баринъ", быть можетъ, самъ Петръ Петровичъ Пѣтухъ, и передъ нимъ на корточкахъ еще одно поджарое и чернявое существо съ миѳической кокардой на фуражкѣ... На баринѣ чечунчовая разлетайка, какія теперь можно встрѣтить развѣ гдѣ въ Бузулукѣ, и кокосовый шлемъ на два козырька -- по-россійски "здравствуйте-прощайте"; чечунчовое соотвѣтствіе и въ прочемъ костюмѣ -- очень просторномъ и небрежномъ. Толстякъ обливается потомъ и при видѣ меня говоритъ проводнику по-тамбовски:
-- Слава Богу, не мы одни... Еще нашелся дуракъ, что въ такую жару...
-- Зарко... зарко...-- лепечетъ тотъ, и прононсъ сразу выдаетъ въ немъ потомка Мильтіада..