Конечно, я продѣлалъ надъ ней все, что полагается дѣлать въ такихъ случаяхъ мужчинѣ, т.е. разстегнулъ воротъ и кушакъ, пробовалъ пульсъ, слушалъ сердце... Живехонька!
И въ душѣ у меня кипѣла злоба...
-- Ахъ, скорѣй бы, скорѣй бы конецъ!
Вотъ она вздрогнула, очнулась, раскрыла глаза, глубоко вздохнула, глянула на меня, ужаснулась, вскочила, схватилась за голову и побѣжала вдоль изгороди, мимо удивленнаго извозчика, по дорогѣ къ Ялтѣ... Комедіантка!
Я даже не удерживалъ ее.
Вечеръ былъ теплый и темный. Любовный угаръ полдня свалилъ, и земля отдавала ароматныя волны деревьевъ и травъ. Лилоныя сумерки свертывались по садамъ, и татарская деревушка, которую мы проѣзжали, тонула въ пыли, поднятой вернувшимся стадомъ, какъ въ паутиновомъ коконѣ. Татаринъ не гналъ лошадей, будто догадываясь, что такой свѣжительный, душистый душъ вечера полезенъ для меня. И правда, нравственная тошнота, поднявшаяся было во мнѣ, понемногу затихла, и я дышалъ ровно и легко, какъ въ то утро, когда вышелъ на балконъ и когда бѣлыя туфельки, забытыя съ вечера, надѣлали со мной то, что надѣлали.
... Въ гостиницѣ меня ожидала новость.
-- Госпожа Становая собрала вещи и уѣхала.
-- Куда?
-- Но могу знать. Господинъ за ними заѣзжалъ... Такъ вотъ съ нимъ и уѣхала.