-- Да, эти такіе же канальи, какъ и тѣ, о которыхъ мы съ тобою говорили! отвѣчалъ онъ,-- они не знаютъ того, чтобы образумить ихъ, достаточно одного дружнаго залпа изъ нашихъ ружей..... но вѣдь ты знаешь, дружище, мой характеръ, что я не люблю этого!...
И онъ началъ тщательно всматриваться въ мѣстность береговъ острова и слѣдить за ходомъ судна.
Черезъ нѣсколько часовъ мы бросили въ одной бухтѣ якорь; въ это время шумныя стаи птицъ носились надъ этимъ пустыннымъ мѣстомъ, повидимому, непосѣщаемымъ дикарями. Тутъ экипажъ нашъ успѣлъ запастись изъ небольшаго ручейка, впадающаго въ море, водою, которая на вкусъ была довольно прѣсна и холодна. Мы съ Б--лкинымъ выкуривъ по трубкѣ табаку на берегу бухты, перевезлись на палубу корабля, и нимало не (безпокоясь, но и не мѣшкая, вынули якорь и выступили изъ бухты въ открытое море, и при благопріятномъ для нашего корабля вѣтрѣ, снова понеслись на всѣхъ парусахъ. Я взглянулъ на оставляемый нами островъ, который въ это время уже сталъ теряться въ синевѣ горизонта, и какъ бы постепенно погружался въ волны, и исчезалъ, и представлялся какъ бы вершина едва видимой горы, подножіе которой скрывается въ безднахъ океана, и наконецъ совершенно скрылся отъ нашего взора; вокругъ насъ были однѣ лишь прибрежныя воды океана, какъ бы слившіеся своими оконечностями съ краями небеснаго голубаго неба, по которому въ эти часы катилось во всемъ своемъ блескѣ величественное солнце и кое-гдѣ мелькомъ лѣниво тянулись по сторонамъ горизонта бѣлыя оттѣненныя по мѣстамъ дымкою, или сѣрымъ цвѣтомъ клочки облаковъ, а болѣе ничего.... Въ воздухѣ все было тихо: ни птицы въ воздухѣ, ни рыбы на водѣ, однѣ лишь всплески волнъ ударялись объ одебелыя ребра нашего корабля, тоскливо какъ будто какими нибудь звуками тихаго ропота, невѣдомаго языка бездны воды стопами, да порой еще скрыпъ и свистъ мачтъ и снастей корабельныхъ напоминали намъ о могуществѣ вѣтра, влекущаго такъ легко наше судно. Время уже начинало приближаться къ вечеру, но въ глазахъ нашихъ все одни и тѣ же были предметы: вода, небо и солнце, склоняющееся уже къ горизонту. Мы съ капитаномъ то расхаживали по палубѣ, то садились на скамейку, и куря табакъ, слушали молодецкія пѣсни моряковъ, пѣвшихъ въ тактъ свирѣли старика-шкипера, а иногда капитанъ Б--лкинъ и самъ присоединялъ свой голосъ къ голосамъ матросовъ; а между тѣмъ солнце уже опускалось за воды океана; большія группы тянувшихся въ это время вдали горизонта облаковъ, зардѣлись огнемъ этого свѣтила дня, которыя все болѣе и болѣе развертываясь покрыли собою большую часть неба; отблескъ зари живо отражался на водахъ моря и живописно рисовался на парусахъ и снастяхъ корабельныхъ; этотъ огненный румянецъ полузаходящаго солнца даже отсвѣчивался и на смугломъ загорѣломъ лицѣ моряка. Мы, казалось, плыли въ океанѣ огня...
Но вотъ заря начала потухать и наступили сумерки; кое-гдѣ замелькали звѣздочки. Тутъ корабельный колоколъ своимъ звукомъ, рѣзкій теноръ котораго довольно ярко раздавался на водѣ, возвѣщалъ намъ объ ужинѣ, и тамъ, пока не оставалось намъ болѣе ничего дѣлать, какъ только оставить и отправиться въ корабельную каюту, что мы и сдѣлали, пригласивъ съ собою на ужинъ старика -- шкипера, спустились въ каюту.
Время между тѣмъ тянется своимъ порядкомъ: ночь смѣняется ночью, день днемъ,-- и передъ нами и за нами все одно и то-же: вода; да, я вамъ повторяю, вода, въ полномъ смыслѣ слова -- вода! Конечно, вы мнѣ замѣтите, что это скучно и утомительно; не спорю! Я съ вами совершенно согласенъ, весьма натурально, что вы чувствуете скуку, вы правы! Но скажите теперь, каково-же моряку моему, также иногда не смотря на его беспечностъ и равнодушіе, чувствующему скуку.
Бѣдное и запятнанное смолою существо! Загорѣлое отъ солнца! Я предчувствую, что тебя оставятъ безъ вниманія! Напрасный твой трудъ -- журналъ твой залежится! а можетъ быть я и ошибаюсь! можетъ быть безпокойныя думы напрасно ропщутъ сами на себя и тревожатъ меня! Мнѣ когда-то приводилось читать, что всякій благонамѣренный трудъ достоимъ общей человѣческой похвалы! Эти мысли успокоивали нѣсколько меня на счетъ будущихъ моихъ записокъ, журнала или дневника, и я уже не думалъ, что онъ залежится и сгніетъ въ портфелѣ, что онъ вовсе не сухъ, какъ мнѣ казался.... жаль, что въ немъ нѣтъ повсемѣстныхъ записныхъ красавицъ, незаслуживающихъ названія женщины по своимъ неблагопристойностямъ и обращеніямъ въ жизни. Нѣтъ тѣхъ обыкновенныхъ волокитъ, которые прельщаютъ и нѣжатъ воображеніе избранныхъ и заставляютъ искать ихъ въ самой натурѣ! Все это жаль! но прочь мое отчаяніе, я берусь снова за свой дневникъ.
Сознаюсь, что морякъ не можетъ быть любезнымъ; это не въ его натурѣ: онъ грубъ, односложенъ и безцвѣтенъ, какъ и вода, но которой онъ плаваетъ.... И такъ еще разъ прочь мои ложныя думы о моемъ дневникѣ, думы тревожныя, безжалостныя и безпокойныя, мнѣ некогда съ вами заниматься, потому что вѣтѣръ слишкомъ шумитъ и довольно неласково покачиваетъ наше судно, и вотъ я кладу свой любимый дневникъ или журналъ недописаннымъ, къ моему прискорбію, бросаю перо, уже совершенно испортившееся отъ употребленія, затыкаю пробкой чернилицу, оставляю каюту и бѣгу слѣдомъ за капитаномъ Б--лкинымъ на корабельную палубу.
Взошедъ на корабельную палубу, я нашелъ тамъ всѣхъ людей занятыхъ своимъ дѣломъ; громкій голосъ капитана раздавалъ довольно краткія приказанія, потому что онъ былъ изстари скупъ на слова.
-- Всѣ порты и люльки закрыть! Паруса спустить и подобрать! Дать ходу! кричалъ капитанъ.
Къ чему такія приготовленія, думалъ я, обращая при томъ вопросительный знакъ взглядомъ на всѣ четыре стороны горизонта, стараясь предугадать, но небо было также чисто, какъ и прежде, температура умѣренна и я рѣшительно не понималъ, къ чему такія предосторожности.