Но я, какъ будто не замѣчая этихъ словъ капитана, промолчалъ и утиралъ платкомъ носъ. Вдругъ громкій крикъ пробудилъ меня отъ грустныхъ думъ: "Островъ! Островъ!" Всѣ остановились и устремили взоры на горизонтъ, чтобы поскорѣе увидѣть островъ, или утесъ выброшенный океаномъ на поверхность воды. Въ другое время этотъ возгласъ съ высоты мачты возвѣстившій эту новость заинтересовалъ бы собою экипажъ и каждый бы сталъ на досугѣ предполагать, думать и придумывать; что это за земля? Не новый ли какой волканическій островъ, быть можетъ населенный какимъ нибудь невиданнымъ доселѣ необыкновеннымъ человѣческимъ племенемъ, или страна, гдѣ гостепріимные туземцы ласково примутъ и щедро угостятъ прибывшихъ къ нимъ туземцевъ! радость, ожиданіе взволновало бы тогда весь экипажъ. Но теперь нашимъ морякамъ было не до того; это никого не обрадовало. Капитанъ не слишкомъ равнодушно взглянулъ на горизонтъ, гдѣ рисовалась едва замѣтная ужасная черта, и то только для опытнаго глаза моряка, а для другаго все это осталось бы не болѣе, какъ только однимъ воображеніемъ. Вдругъ опять раздался тотъ же самый голосъ: "Берегъ! берегъ! берегъ!"
-- Ну, да чортъ тебя возми и съ твоимъ берегомъ, ишь наладилъ одно и тоже! закричалъ сердито капитанъ, притомъ съ досадой махнулъ рукой. Въ эти минуты погода уже совершенно перемѣнилась, все воздушное пространство вокругъ насъ стало накопляться какимъ то полумракомъ. Еслибъ мы не знали времени, то солнце, почли бы неиначе, какъ за луну, восходящую среди густыхъ тумановъ. Болѣе и болѣе скоплялись одна одной темнѣе, одна одной страннѣе, мрачныя тучи, въ которыхъ тысячами рисовались фантастическія фигуры, мало помалу обвились куполомъ надъ нашимъ судномъ и упорный вѣтеръ отъ сѣверовостока засвисталъ въ реяхъ и снастяхъ; небо сдѣлалось такъ мрачно такъ черно, какъ уголь. Эти мрачныя массы, то сливались одна съ другой, то отдѣлялись, разсыпались съ грохотомъ, и опять сливались одна съ одной; молніи играли въ ихъ мрачныхъ нѣдрахъ и далеко метали свои безчисленные огненные языки, распространяя пожаръ по всему обширному небосклону, громъ уподоблялся тысячи всепожирающихъ водопадовъ; эти горящіе снопы молніи, ежеминутно угрожали сожженіемъ нашего судна. Корабль нашъ, опираясь на волны, бѣжалъ при помощи вѣтра; стремительные потоки дождя ударяли въ матросовъ, обреченныхъ работѣ; но ураганъ шелъ надъ нами, чтобы далѣе распространить свои опасенія. И такъ, цѣлый день и ночь мы принуждены были бороться съ ураганомъ, съ опасностію потерять свою жизнь.
Въ это время мы совершенно потеряли изъ виду, замѣченный съ мачты матросомъ островъ. Но къ утру вѣтеръ стихъ, мрачныя облака разсѣялись совершенно, безоблачное небо и ясный восходъ солнца обѣщалъ намъ хорошій день. Вотъ уже съ часъ, какъ разсвѣло, но матросы, и даже самъ капитанъ, утружденные ночнымъ бодрствованіемъ, еще не просыпались. По прошествіи нѣсколькихъ минутъ, капитанъ проснулся, первымъ его словомъ было привѣтствіе ко мнѣ:
-- Ну, дружище, извини! эта непогода меня поизнѣжила и заставила проспать часа два лишнихъ, да и стоитъ проваляться въ койкѣ часа два лишнихъ! Признаюсь, дружище, этотъ шквалъ единственный въ своемъ родѣ!
-- Да, признаюсь, капитанъ! и не на шутку струсилъ! сказалъ я.
-- Но при такой погодѣ это не удивительно и даже, можно сказать, очень возможно! сказалъ Б--лкинъ, и потомъ онъ подошелъ къ морскимъ часамъ, и глядя на нихъ прибавилъ:
-- Эге! четвертый уже въ исходѣ! Однако, мы съ тобой, дружище, довольно провалялись въ койкахъ-то!
Тутъ капитанъ взялся за снурокъ, къ которому прикрѣпленъ былъ кверху палубы звонокъ, и дернулъ имъ раза два, а самъ потомъ взглянувъ на хромометръ, съ какимъ то особеннымъ восторгомъ воскликнулъ:
-- Прелесть!... буря его и не пошевелила ни на секунду!... Драгоцѣнность! не отдамъ его за 3000 піастровъ!...
Таковъ былъ монологъ капитана Б--лкина, восхищеннаго своими морскими часами -- этимъ драгоцѣннымъ для моряковъ инструментомъ. Однако, не довольствуясь этимъ, онъ вынулъ изъ кармана куртки часы, чтобы свѣрить ихъ съ хронометромъ, и посмотрѣвъ на послѣдніе, воскликнулъ съ энтузіазмомъ: