-- Но навѣрно не хуже теперешняго, спадалъ Германъ.-- Онъ добрый человѣкъ и мнѣ часто бываетъ его жаль, но въ классѣ не отдаютъ ему ни малѣйшаго уваженія. Талъ цѣлый часъ происходитъ шумъ, вой, мычанье и ревъ, какъ будто въ домѣ ума лишенныхъ.
-- Какіе предметы преподаетъ онъ? спросилъ отецъ.
-- Исторію и географію,-- но его никто не слушаетъ.
-- Но старается ли онъ унимать учениковъ, чтобъ они вели себя тихо?
-- О, конечно! Цѣлый часъ работаетъ онъ ртомъ, руками и потами, чтобъ возстановить порядокъ, по отъ того становится еще смѣшнѣе; онъ бросается то туда, то сюда; гдѣ за минуту былъ шумъ, тамъ наступаетъ тишина, но за то позади его шумятъ еще пуще.
-- Но это очень не похвально! сказала мать.
-- Разумѣется, отвѣчалъ отецъ,-- Къ сожалѣнію, во всякой большой школѣ это водится. Въ моей молодости мы не лучше дѣлывали
Послѣ того разговоръ обратился на другіе предметы.
Элиза не говорила ни слова, но этотъ разсказъ произвелъ на нее такое глубокое впечатлѣніе, что она во весь вечеръ ни о чемъ иномъ не могла думать. Ей безпрестанно представлялся образъ блѣднаго старика, который такъ заботливо велъ въ обѣихъ рукахъ двухъ хорошей нихъ дѣвочекъ, и ей ужасно было подумать о томъ, что этотъ самый человѣкъ долженъ каждый день подвергаться насмѣшкамъ своевольныхъ шалуновъ. Занятая такими мыслями, она во всю ночь едва могла заснуть и рѣшилась, какъ только наступитъ утро, поговорить объ этомъ съ Германомъ. Она молила Бога, чтобъ ея представленія не остались безплодными.
На другой день Германъ сначала засмѣялся, когда она стала ему говорить объ этомъ, но увидя, что ея глаза наполнились слезами, обнялъ сестру и просилъ ее успокоиться.-- Не мучь сама себя за нашего Бадера, милая Элиза, онъ уже давно привыкъ къ этому и кажется, почелъ бы себя несчастнымъ, еслибъ насмѣшки надъ нимъ прекратились.