-- Ахъ, Германъ, какъ ты можешь это думать! И неужели совѣсть не упрекаетъ тебя?
-- Нѣтъ, потому что я менѣе всѣхъ дѣлаю шуму.
-- Но ты позволяешь, чтобъ шумѣли другіе. Еслибы въ глазахъ твоихъ губили человѣка, неужели не поспѣшилъ бы ты самъ, и ли не позвалъ бы другихъ къ нему на помощь? Не тоже ли самое дѣлаете и вы?
-- Ты преувеличиваешь, милая Элиза, ты преувеличиваешь.
-- Нѣтъ, не преувеличиваю, Германъ. Вотъ здѣсь, въ сердцѣ моемъ я чувствую, что не преувеличиваю.
-- Но еслибы ты и была права, какимъ образомъ могли бы мы перемѣнить все это? Такъ ведется уже много лѣтъ и старый Бадеръ привыкъ къ этому, во многомъ онъ самъ тому виною.
-- Нѣтъ, Германъ, къ насмѣшкамъ и поношенію ни одинъ человѣкъ не привыкаетъ.
Германъ становился все серьезнѣе и задумчивѣе.-- Ты правду говоришь, Элиза, сказалъ онъ послѣ нѣкотораго молчанія.-- Директоръ и всѣ знаютъ объ этихъ насмѣшкахъ и оставляютъ Бадеру мѣсто потому только, что у него много дѣтей, которыхъ иначе было бы не кому прокормить.
-- Да, да, сказала Элиза.-- Это я хорошо понимаю. Для того, чтобъ прокормить дѣтей своихъ, онъ каждый депо подвергаетъ себя новымъ насмѣшкамъ,-- но вы, произнесла она дрожащими губами,-- вы со смѣхомъ и шумомъ стараетесь объ томъ, чтобъ отнять у дѣтей отца.
-- Элиза, милая, добрая Элиза, я никогда еще объ этомъ такъ не думалъ! Но я даю тебѣ мое честное слово: впередъ вести себя въ классѣ Бадера такъ же тихо, какъ у самаго стараго учителя!