-- Этого я ожидала отъ тебя, мой добрый Германъ, но этого все еще не достаточно! Прочіе по прежнему будутъ шумѣть н.
-- Разумѣется! Но противъ этого ничего не могу сдѣлать, потому что, когда товарищи мои не слушаютъ учителя, то меня она подавно не послушаютъ.
-- А можетъ быть, Германъ.
-- Они осмѣютъ меня!
-- О, обѣщайся мнѣ, что ты попробуешь уговорить ихъ, И если они станутъ насмѣхаться надъ тобою, то развѣ бѣднаго Бадера не осмѣиваютъ каждый день? Неужели ты не можешь перенести этого для него и для его дѣтей?
Германъ вдругъ почувствовалъ, какъ часто онъ самъ бывалъ виноватъ, и въ искреннемъ раскаяніи далъ сестрѣ требуемое обѣщаніе. Побуждаемый добрымъ своимъ сердцемъ, онъ обѣщалъ еще болѣе, нежели она требовала,-- онъ обѣщалъ, что насмѣшки должны прекратиться. Ахъ, онъ не зналъ, какъ тяжко было исполнить то, что было имъ обѣщано!
Элиза отъ радости крѣпко расцѣловала его, и братъ съ сестрою весело заключили этотъ день, начатый такъ серьезно.
По окончаніи ваканціи отецъ и мать опять повезли Германа въ городъ; съ сими была Элиза. На лѣстницѣ Элиза остановила Германа и дала родителямъ пройти впередъ.-- Прощай, Германъ! сказала она,-- и не забывай своего обѣщанія.
-- Положись на честное слово своего брата, отвѣчалъ ей Германъ.
Черезъ нѣсколько дней родителя опять возвратились въ деревню и для Германа и его товарищей опять началась прежняя школьная жизнь. Четвертое отдѣленіе, къ которому онъ принадлежалъ, состояло изъ учениковъ, которые почитались самыми своевольными изъ всей школы.