Пасха пала на последнюю лекцию д-ра. Пасху мы встретили в Вене; и потом проводили маму в Москву (она примирилась с Асей); перед отъездом мама имела свидание с М.Я. Сиверс; доктор произвел на маму сильнейшее впечатление.
После отъезда мамы мы через день уехали в Прагу (я, Ася, С.Н. Кампиони); по дороге в Прагу мы сошлись ближе с Седлецкой, приехавшей с мужем на венский курс и отсюда ехавшей в Дорнах, чтобы там поселиться; в Праге мы прожили всего два дня и все время держались вместе с Форсман и Седлецкой; в Праге были 2 лекции доктора; и E.S. {16-17 апреля Штейнер читал две лекции в Праге (их названия не указаны в регистре прочитанных им лекций).} Из Праги мы отправились обратно в Дорнах, заехавши предварительно в Нюренберг. Если память не изменяет, доктор поехал опять в Мюнхен, оттуда в Париж; и из Парижа вернулся в Дорнах.
Вернулись мы в нашу новую квартирку в две комнаты; комнаты сдавала нам Е.А. Ильина; поселились мы в Арлесгейме на Mattweg, отстоящей от "Ваи" довольно далеко ([в] 20 минутах ходьбы) {Адрес Белого в это время: Arlesheim (bei Basel). Mattweg 318.}; все в Дорнахе и Арлесгейме цвело; цвели яблони; и купол "Ваи" возвышался среди белеющего цвета; через несколько домиков от нас поселился Трапезников, у которого я стал часто бывать, а еще через несколько домиков поселились Поццо, у которых остановилась С.Н. Кампиони; Рихтер некоторое время жил под нами, пока кончали ему стекольную мастерскую, где было и художественное его ателье и где были также комнаты, в которых впоследствии он стал жить; к этому времени съехалось очень много антропософской молодежи; съехались и другие антропософы; среди них к этому времени мне запомнились: фон Мутах, братья фон-Май, Седлецкая, Дюбанек, баронесса Фитингоф, фон-Чир-ская, Mme Райф, появились в Дорнахе Калькрейт и Штинде.
Через несколько дней после нашего возвращения из Праги приехал и д-р. На всех капителях работали, а два огромных сарая уже полнились огромными архитравными формами; на этих формах еще не работали; руководство над архитравами поручили чешке, fräulein Katscher; однажды д-р пришел в капительную и сказал: "Кто хочет работать на архитравах, того прошу следовать за мной". Все работали на капителях; и потому-то за доктором пошла только Ася; он подвел ее к громадной, необработанной глыбе, будущему архитраву между колоннами Марса; и -- указал на него; так Ася, можно сказать, завладела Марсом, взяв меня подсоблять ей в работе; скоро к нам присоединились Наташа и Поццо; появилась на несколько дней М.В. Волошина; помогала и С.Н. Кампиони; наша группа была первой группой, работающей на архитравах; в скором времени в архитравном сарае появилось много работающих; первое время мы были поставлены в тупик; как справиться с огромною архитравною формой? Катчер давала туманные указания: "Снесите эту вот плоскость на сколько-то сантиметров..." Мы и сносили: смысла, признаться, не видели мы в нашей работе; но цель работы казалась нам далека; и -- потом: ответственность ведь не лежала на нас, а на Катчер; в таком неопределенном состоянии мы работали 2 недели; доктор не появлялся на архитравах; он больше появлялся в мастерской, где отрабатывали капители; там, в капительной появились уже, так сказать, квалифицированные резчики: Дубах, Митчер, Штраус, Кемпер, Людвиг; мы работали с 9 до 12; в двенадцать шли обедать в кантину, обедали под открытым небом за столиками; группа основных резчиков не спускалась с "Ваи", sl 9 так сказать, маршировала; это были все крепкие, мускулистые молодые люди; они много шумели за едой, веселились, дурачились; к ним присоединялись антропософские барышни (Хольцлейтер, Гюнтер, Дюбанек, Кучерова); после обеда лежали вытянувшись в траве; в 2 поднимались к работе; опять работали с 2-х до 4-х; в 4 шли пить кофе; около пяти: опять поднимались на работу, в 7 в 8-ом шли с работы домой.
Скоро д-р Штейнер по воскресеньям стал читать лекции в 2-ом сарае для архитравов; мы слушали его, сидя на досках, на деревянных обрубках; появились к концу апреля в Дорнахе: Шолль с двумя подругами, американками (одна -- мистрис Гаррис), появился норвежец Фадум, приехала Т.А. Бергенгрюн с племянником Гаэром, приехал из Парижа инженер Бразоль, приехал норвежец, старик Херр Лов с двумя дочерьми, приехала мисс Чильс, приехала Киселева, жена художника, посвятившая себя изучению эвритмии; под ее руководством мы стали заниматься по вечерам эвритмией (в нашей группе оказались: д-р Гросхайнц, его жена, фон Мутах); в кантине вместо кухарок работали: графиня Гамильтон, Форсман, фрейляйн Митчер; бар. фон Эккартштейн производила опыты с красками, а также работала на архитравах; Рихтер разрабатывал рисунки для стекол; нам выдали инструменты: огромные стамески и тяжелые колотушки (пятифунтовые); стамески нам оттачивала Эльрам, бывшая начальница какого-то петербургского Института; в ту пору в Дорнах приехала О.Н. Анненкова.
Этот период был очень труден для меня: все продолжающееся отхождение от меня Аси и..., как мне стало казаться, моя влюбленность в Наташу, с которой я все время страшно боролся; нам трудно было с Наташей встречаться; влюбленность в Наташу была для меня настоящим ударом после декабря и января: "Как?" -- думал я -- "вместо пути посвящения, вместо духовных откровений, -- просто самая элементарная влюбленность?" Мне стало казаться, что я пал: пал бесповоротно в глазах доктора. С доктором мне стало трудно встречаться; я стал избегать его; кроме того: в эти именно числа впервые в душе моей стало закрадываться сомнение в благости тех путей, которыми ведет доктор; я мысленно окидывал два года, проведенные с ним, и подводил итоги моей духовной работы; и -- видел: в первые месяцы моего вхождения в антропософию (май -- декабрь 1912 года и январь -- октябрь 1913 года) я проделал нечто очень трудное для себя: усумнился во всех прежних путях, смирился до... подчас самоуничижения, разорвал из-за доктора с рядом друзей (с Метнером, с Эллисом, с С.М. Соловьевым, с Рачинским, с Морозовой и рядом других лиц), бросил Россию, в которой я мог все время действовать в своей сфере, ушел из издательства ("Мусагета"), бытие которого считал очень важным культурным делом, вышел фактически из литературы; кроме того: под влиянием работы у доктора Ася перестала быть моей женой, что при моей исключительной жизненности и потребности иметь физические отношения с женщиной -- означало: или иметь "роман" с другой (это при моей любви к Асе было для меня невозможно), или -- прибегать к проституткам, что при моих антропософских воззрениях и при интенсивной духовной работе было тоже невозможным; итак: кроме потери родины, родной среды, литературной деятельности, друзей я должен был лишиться и жизни, т.е. должен был вопреки моему убеждению стать на путь аскетизма; я и стал на этот путь; но этот путь стал мне "терновым"; я не ощущал чувственности, пока я был мужем Аси; но когда я стал "аскетом" вопреки убеждению, то со всех сторон стали вставать "искушения Св. Антония"; образ женщины, как таковой стал преследовать мое воображение (так: прислуга Наташи, Катя, стала мне внушать нечистые помыслы летом 1913 года; в Мюнхене те же помыслы мне внушала горничная; теперь же -- Наташа стала меня преследовать в снах); чтобы не "пасть" и победить чувственность я должен был ее убивать усиленными упражнениями; но они производили лишь временную анестезию чувственности; плоть я бичевал: она -- корчилась под бичом, но не смирялась; я усиливал дозы медитаций; я медитировал ежедневно часами в ряде месяцев; и эти медитации меня довели до экстазов, восторгов и таких странных состояний сознания, что внутри их мне открывались пути посвящения, а когда я выходил из них, то эти состояния стояли передо мной, как состояния болезненные; и я был обречен на все ту же чувственность; кроме того: именно эти экстазы "посвящения" отдалили от меня Асю (она испугалась их); а между тем, они были порождением ее поступка со мною (отказа быть моей женой); и стало быть: в антропософии я стал терять Асю, самое дорогое мне в мире существо; а вместо Аси стала на всех путях мне подвертываться Наташа; мои чувства к Наташе я переживал злым наваждением; но почему-то закралась мысль, что это "наваждение" подстроено доктором; что Наташа -- "Кундри" {Кундри -- волшебница в ПАРСИФАЛЕ, которая пробует соблазнить молодого рыцаря-героя на его "пути" в поисках св. Грааля.}. И вот в душе отлагалось: "Нет, это -- слишком: я весь ограблен антропософией: у меня отнята родина, поэзия, друзья, жизнь, слава, жена, отнято положение в жизни". Вместо всего я болтаюсь здесь, в Дорнахе, на побегушках у Аси, никем не знаемый, большинством считаемый каким-то "naive Herr Bugaeff"; мне стало казаться, что при моем литературном имени, при моем возрасте, при всех моих работах могли бы больше мной интересоваться...
Что получил я взамен отданного? Те внутренние достижения, которые привели меня к странному состоянию посвящения: за плечами были -- незабываемые дни Христиании, Бергена, Берлина, Лейпцига, имагинация "любимого ученика" доктора; но это была лишь "имагинация"; внешне доктор не высказывал мне того отношения ко мне ("исключительного"), на которое намекали лишь так мной прочитанные его жесты ("отцовские"); внешне доктор был далек, иногда -- суров, холоден; и потом: я страшно конфузился его. Но и эта единственная имагинация "пути посвящения в рыцари" была сорвана "наваждением" с Наташей; делу доктора я отдал всю свою жизнь, отдал самого себя, отдал Асю, и -- вот: взамен я получил "путь посвящения"; но теперь срывался и этот "путь"; оказывается: я мог итти этим путем лишь в условиях непрерывной "медитации", вгонявшей меня в экзальтацию; лишь внутри моей "экзальтации" мне открывалась картина моего посвящения; но "экзальтация" и утрировка "упражнений" приводили меня к болезненному расстройству сердечной деятельности, дыхания и подступу падучей; явно -- тело отказывалось служить Духу; но -- стоило мне ослабить темп духовной работы -- нападала "чувственность", долго сдерживаемая, -- нападала с удесятиренной силой. Здесь же, на воздухе, когда с утра до вечера мы стучали пятифунтовым молотком по стамеске и скалывали с твердейшего дуба или бука деревянные слои, когда росли мускулы, то -- рвалась сеть утонченных духовных переживаний; и "тело" проступало сквозь разорванные упражнения; и -- требовало настойчиво себе пищи.
Так я стоял перед собой и говорил себе: "Куда ни кинь, везде -- клин!" Почему же я не обратился к доктору и [не] попросил у него духовного совета? И тут путь внутренно был для меня отрезан. Когда мы приехали в Мюнхен в июле 1912 года, то доктор нас принимал каждую неделю; он сам поставил меня в положение думать, что усиленно желает заняться мной, как учитель; и -- далее: каждый месяц с ноября до марта в период 1912-1913 годов он просматривал мои отчеты, подробно расспрашивал меня о моих достижениях; далее: звал в Гельсингфорсе меня работать духовно около него; я имел все основания думать, что когда в июле 13 года возвращался к нему, что он усиленно займется мной, как учитель; но с тех пор я не был у доктора, как ученик; окружающие доктора стали мне внушать, что доктор занят "духовными исследованиями" огромной важности, что ему не надо мешать просьбою отдельных свиданий; что "эсотерические уроки" (E.S.), на которых мы были приняты в Гельсингфорсе заменяют свидания, что когда имеешь внутреннюю встречу с доктором, то он учит уже иначе: не внешней беседою, а -- духовно; и -- да: все жесты доктора по отношению ко мне от Христиании до Дорнаха были именно этой "учебой", где я должен был читать оккультные знаки, которые он чертил передо мной в ряде мной пережитых "мистерий", где открывалось, что я -- "сын возлюбленный" его; именно в эти месяцы мне звучало: "Боже тебя сохрани внешне спрашивать доктора о том, что он рисует перед тобою"; и я знал: пока доктор сам меня не призовет на внешний урок, нельзя добиваться его внешним образом; если станешь добиваться свидания и разговора с доктором, то "обет молчания" будет нарушен; и ты не выдержишь испытания. Так я сам себе закупорил путь к объяснению с доктором; и -- кроме того: в атмосфере дорнахской жизни явно переместился центр жизни; вместо медитаций, свиданий с доктором выступила всевозможная работа при "Ваи". Все дни д-р чертил планы, совещался с архитекторами, художниками, обходил резчиков и т.д. Вся атмосфера жизни не способствовала свиданию с доктором; доктора мы видели каждый день, привыкли к нему; но эти разговоры, встречи не затрагивали личных интимных бесед, а затрагивали интересы постройки "Ваи": "Ваи" должен был по первоначальному плану быть окончен к октябрю 1914 года; доктор работы гнал; между тем работы в процессе работы разрастались; задания -- сложнели; и уже сомневались, чтобы "Ваи" был готов до 1915 года.
Мне было не легче от всего этого: физическая работа вывела меня из духовной; образы духовные, меня посещавшие, разбились; разбилась имагинация "лейпцигского посвящения"; вместо него выступила Наташа: она стала являться мне в снах, преследовать мои мысли; мне казалось, что она отчаянно кокетничает со мной, распаляя во мне чувственность; и я увидел, что я беззащитен от нее.
Тут-то я усумнился в пути: мне привиделся страшный сон, будто доктор в образе какого-то отвратительного существа разрезал мне грудь и смазал разрез каким-то ядом, отчего загорелось мое сердце; когда я проснулся, то мне этот сон отдался так: доктор сознательно мне привил Люцифера, чтобы искусственно ввести меня в люциферические переживания (с Наташей); и я протестовал: "Я не кролик для оккультических экспериментов". Разумеется с этими переживаниями я старался бороться; но -- тщетно.