Эти два дня настолько сломили меня, что всю следующую неделю я был явно болен.
Всю последующую неделю я ощущал полную невозможность появиться на стройке; я говорил себе: "Перед полною абракадаброй судьбы, перед ужасом без названия не отступил ты; ты, мужественно преодолевая отвращенье и страх, появился на лекциях, ожидая неведомого позора. Довольно: теперь ты имеешь моральное право засесть у себя на дому". Всю последующую неделю я потрясался непонятностью выступления передо мной странной женщины; откуда она появилася на физическом плане и кто она, на это не мог я ответить себе; почему она выступила передо мною так именно, как выступила, почему все ее с точки зрения внешней вполне непонятные жесты (в кино, в кантине, на лекции Унгера) вполне гармонировали со смутнейшими от всех таимыми моими переживаньями, этого не мог я понять; и я стал рассуждать: это явление выступления передо мной моей кармы; теперь выражение "созревание кармы" получило для меня новый смысл: подобно тому как в сознании моем черная женщина сложилась внутри моих собственных переживаний (переживаний низшего "Я") и потом как бы выступила из меня самого, так точно, как луна некогда отделилась от организма земли, -- так каждое житейское переживание, если бы мы могли проследить зарождение его оком духовной науки, складывается сперва внутри нашего морального мира; теперь, горьким опытом я узнал, что такое созревание кармы и что такое выступление ее изнутри во вне; но объяснение странного события общими обсуждениями о карме не удовлетворяло меня; я хотел более его конкретизировать; я понимал, что это явление связано с переживанием порога; вместе с тем, женщина стояла передо мной одновременно и как двойник моего низшего "Я"; стало быть: эта женщина ничто иное, как мой "двойник"; тогда -- как объяснить ее биографию? Ведь она где-то родилась, имела какую-то свою жизнь прежде чем выступить передо мной в таком ужасном для меня виде; в-третьих: мне представлялась "она" одновременно: то двойником Наташи, то ее противообразом. Чем же она была в самом деле? Или все, чем она являлась мне, мои субъективные иллюзии; или же, наконец, ее и нет вовсе: она моя галлюцинация (несколько дней после странной встречи я так именно думал); в таком случае я сошел с ума. Но почему же часть членов нашего Общества начала на меня коситься, а Эккартштейн и шведка перестали даже со мной кланяться; стало быть, "она" -- есть; и она распространяет обо мне какие-то меня порочащие слухи; тут охватывало меня просто бешенство; за что она порочит меня? Ведь она же сама вела себя странно со мной в "кино"; и как опровергнуть клевету на себя, когда не знаешь, какого она рода; если бы обратились ко мне прямо и спросили: "Правда ли, что вы то-то и то-то?", то можно было бы опровергнуть; лучше даже признаться в совершенном преступлении, если бы такое было совершено, чем эта двусмысленная неопределенность, эти взгляды, полные укоризны и даже брезгливости; я чувствовал, что меня в Обществе иные из членов считают чуть ли не преступником, хотя я не знал, в чем мое преступление; быть опороченным в ответ на мой глубочайший порыв, заставивший меня бросить Россию, где все меня знали и многие любили, -- нет: это слишком ужасно! Но меня не обвиняли ни в чем: меня только обходили. Тут поднималась новая догадка для объяснения бывшего: это какая-то черная магия злых оккультистов, проникших в наше Общество; надо бы поднять тревогу и указать всем на двусмысленное по[ве]дение "существа" (так я называл про себя мою страшную незнакомку); с другой стороны: значительные предупреждения Рихтера ("не бойтесь"), какой-то обряд, через который он меня проводил до встречи с "существом", намеки Шолль, намеки лекции Унгера о том, что мы ввели в свою среду ариманические существа, явно доказывали, что есть группа членов, знавших что-то обо мне и о восприятии моем "черной женщины"; стало быть, -- думал я, -- это встреча есть действительно встреча, продиктованная тайнами духовного знания; в таком случае надо вооружиться мужеством и терпением: ждать духовно-научного разрешения этих переживаний; скажу откровенно: переживания этих дней были самыми тяжелыми переживаниями моей жизни; скажу еще: душа моя испытывала все эти дни такой страх, о существовании которого я даже не подозревал; но едва я себя настраивал на необходимости терпеливо все это пережить в себе, как в душе вставала догадка: "А не подстроен ли нарочно весь этот инцидент с черной женщиною?" В таком случае -- думал я -- в нашем Обществе вместо подлинной мистерии фигурирует бутафория застращивания тех, чью самостоятельность надо сломить во что бы то ни стало! Тут я вспоминал все то светлое, что было мной пережито у доктора; и говорил себе: "Нет: это не так: если бы, например, проведение Рихтером меня через "Ариман" к куполу и сведение к кантине, где ждала "она", было подстроено ранее, то за мной бы ранее пришли от Рихтера; ведь сам же я к нему пришел". И -- далее: ведь никто не мог знать, что я еду в Базель и зайду в такое-то "Кино"... И -- далее: "ведь не могли же подстроить, чтобы я накануне встречи нарисовал у себя на листе бумаги ее лицо"... Все объяснимые версии, которые я строил в дни следующие за встречей, -- разбивались, оставалось одно объяснение: странное событие, переживаемое мною, имеет отношение к духовной действительности; и стало быть: от этой действительности не убежишь; стало быть: надо оставаться на своем месте и терпеливо превозмогать страх, негодование, тоску, гадливость.
Но одного я не мог: оставаться в закупоренном молчании; ведь каждый следующий миг надо было ожидать самых неожиданных и ужасных для меня продолжений "инцидента"; надо вовремя предупредить кого-либо из близких; кого? Разумеется Асю, самого близкого мне человека. Но как нарочно. Лея была слаба и Фридкина мне запретила чем-либо ее тревожить; я сознавал, что приобщая Асю моему ужасному миру, не обойдешься и без разговора о Наташе; а все это могло больно ушибить Асю и углубить в ней ее болезнь, довести до "чахотки".
Я пошел к Фридкиной и имел с ней длинное объяснение, в котором признался ей, что мне необходимо иметь серьезный разговор с Асей. Фридкина отвечала уклончиво; мне почудилось, что она нечто знает обо мне (ведь она была приятельницей Фитингоф, а Фитингоф водилась с "существом"); попутно я жаловался Фридкиной на бессонницу, на переживания страха, на умственное переутомление и на тоску по России; Фридкина слушала меня внимательно, говорила со мной серьезно; мы пошли от нее по одной дороге (она шла в "Ваи", а я шел домой); невзначай я повернулся и поймал на лице. Фридкиной лукаво-хитрую улыбку, брошенную мне в спину: "Опять, -- подумал я, -- тот же смешок; значит и она что-то знает, что знают все обо мне: только я ничего не знаю..." И я решил -- скорее, скорей все рассказать Асе: какою угодно ценою облегчить свою душу. Аси не было дома: она была на "Ваи"; я стал молиться, чтобы разговор этот облегчил меня, чтобы Бог помог нам всем. Я открыл Евангелие, загадавши, сказать или не сказать все: вышло -- сказать. Я -- принял решение: и когда я [принял] решение, я мгновенно почувствовал, что вся атмосфера вокруг меня наполнилась какими-то угрожающими мне змеями; и они все обратили на меня головы и зашипели; и этот шип гласил: "Не смей говорить, -- молчи, молчи, молчи..." В это мгновение я услышал отчетливо внешним слухом, как в пространстве комнаты раздалось явственное шипение; но душа ответила на шипение: "Я все равно все-все-все расскажу Асе..." И шипение оборвалось; и -- змеи распались. Несомненно, тут я наткнулся на галлюцинацию слуха.
Я стал ждать Асю.
Вот она отворила дверь. Сразу поняла она, что я в страшном волнении; она ласково улыбнулась мне; я усадил ее на диван, стал перед ней на колени и, запрятав голову в ее коленях, несвязными, прерывающимися фразами все рассказал ей; она ровно ничего не понимала: "Ты рассказываешь какой-то сумбур? Какая женщина? Какое Кино? Что за вздор". Вникнув внимательнее, она стала утверждать, что никакого "существа" нет в Обществе, а женщина, подсевшая ко мне в "Кино", была вероятно проститутка; я ее смешал с кем-нибудь из членов; и этот вздор надо скорей ликвидировать: "Все это твои имагинации" -- прибавила она. Впрочем она отнеслась ко мне с кротким участием как к больному; я ей все рассказал о Наташе, прося ее защитить меня от кокетства Наташи, прося ее уехать со мной из Дорнаха и кончить муку нашего пребывания здесь; к моему изумлению она с огромной легкостью отнеслась к моим словам о Наташе: "Просто все о Наташе тебе привиделось: если тебе интересно играть в то, что ты влюблен в Наташу, ну подноси ей цветы, что ли" -- ответила она, улыбаясь мне и гладя меня по голове. Она тут же стала упорно защищать Наташу: "Наташа сестра моя и я знаю ее лучше тебя: все, что ты говоришь о кокетстве ее, -- выдумка твоего больного воображения..." Эти слова одновременно и успокоили, и огорчили меня; успокоили, -- потому что Ася легко выдержала этот тяжелый для меня разговор, как бы отведя его от себя и не впустив его в глубину своего сознания; вместе с тем: легкость, с которой она предложила мне "увлекаться" Наташей, не соответствовала ни моему серьезному взгляду на мою жизнь с Асей, ни на глубину моей болезни в отношении к Наташе. Я показал Асе на гангрену моей души, предложил ей совместными усилиями оперировать эту гангрену; а вместо этого она кидала меня от себя -- опять-таки к Наташе. Впоследствии я рассматривал это легкое отношение Аси к моим словам, как окончательно данную мне ею "carte blanche" увлекаться Наташею. "Если б она серьезно любила меня, -- говорил я себе, -- она поняла бы трагичность нашего положения и согласилась бы на мою просьбу уехать с нею из Дорнаха, чтобы не иметь Наташу вечно перед глазами..."
И все-таки: я облегчил свою душу в разговоре с Асей. Она уговорила меня пойти с ней на лекцию (чья была это лекция, не помню); мне было легко уже с Асей вместе перемогать ужас моего положения; я ей указал на "существо", оказавшееся тоже на лекции. "Неприятное, болезненное существо" -- сказала Ася. Эти слова Аси были подтверждением для меня того факта, что "черная женщина" действительно существует, а не есть плод моего воображения. Через два дня, когда у нас была Наташа, Ася сказала мне: "А твое "существо" называется так-то (она назвала фамилию, которую я плохо помню, -- не то "Knecht", не то "Schwarz", кажется -- "Schwarz"); она приехала из Цюриха, ведет себя очень странно и по-видимому она -- нервно больная; с нею в Цюрихе водилась Фитингоф; ее никто близко не знает; она теперь член нашего Общества и поселилась в Дорнахе... Боря в самом деле думает, -- сказала она с улыбкою Наташе, -- что эта "Schwarz" какое-то не материализованное, астральное существо..." -- "Брр! -- отозвалась Наташа. -- Я ее немного видела: она -- странная, страшная и злая: говорят, что она очень лжива..." Больше я ничего не расспрашивал: я не верил никогда Фитингоф; между тем: только Фитингоф, сама медиумичная и больная, знает ее; никто другой не знает... И опять, -- версия моя о том, что из каких-то темных оккультных обществ в нашу среду вводят шпионов и шпионок -- укоренилась во мне.
Доктор все не приезжал: я опять стал изредка просовываться на стройку; часть наших членов продолжала на меня коситься; но наша рабочая молодежь (Гейдебрандт, Кемпер, Бай, Людвиг, Стютен, Кучерова, Хольцлейтер, Гюнтер, Эйзенпрейсы и ряд других) относилась ко мне хорошо; "существо" как-то стушевалось; на лекция я "ее" видел, сидящую где-то в задних рядах.
Я стал оправляться от своего ужаса; в это время я много молился и в душе моей начиналось какое-то очищение; в конце апреля появился доктор и Мария Яковлевна; оба были ко мне ласковы, -- расцвели цветы; яблони покрылись цветом; погода стояла чудная.
Раз после лекции доктора, когда я стоял у выхода и ждал Асю, передо мной, в толпе членов вышло мое "существо", такое же мертвенно-бледное и такое же страшное; оно шло под руку со своею подругою, появившейся за нею вслед в нашем Обществе (подруга была тоже в черном); проходя мимо меня, она выразительно толкнула свою подругу локтем и глазами указала на меня. Этот жест мне напомнил, что ничто по существу не разъяснено для меня во всей этой темной истории; но я уже имел мужество терпеливо ждать разрешения всей этой загадки.