Статья представляет собой наиболее полное изложение символической доктрины в области "чистой" философии. Кавычки здесь требуются потому, что чистым философом А. Белый никогда не был. "Эмблематика смысла" не менее, а, быть может, более других его теоретических сочинений доказывает сверхрассудочный ("цельный", в смысле Вл. Соловьева) характер его философствования, вопреки всему кантианскому и неокантианскому оснащению "Символизма". Можно сказать, что в своем постоянном движении мистико-поэтическая интуиция Белого последовательно надевала и сбрасывала с себя чужие методы, как змея сбрасывает кожу. В "Эмблематике смысла" автор прибегает к своеобразно истолкованному методу восхождения от абстрактного к конкретному. Начиная с положительной науки, он восходит к логике, теории познания, а от нее -- к аксиологии и запредельной онтологии Символа. Если угодно, перед нами -- продуманная апофатика символизма: определение Символа дается сугубо отрицательное. По существу, однако, в "Эмблематике смысла" Белый набрасывает лишь путь к будущей теории символизма, которую он обещал читателям "в близком будущем".

Рассматривая "Эмблематику смысла" в более широком контексте русской мысли начала века, следует подчеркнуть, что противоречивые, внутренне антиномичные утверждения этой статьи выступают в качестве символистского соответствия тому осознанному категориальному антиномизму в познании Бога, мира и человека, который является основным способом мышления у В. В. Розанова ("Темный лик"), Н. А. Бердяева ("Смысл творчества") и даже П. А. Флоренского ("Столп и утверждение истины"). В таком плане "Эмблематика смысла", разумеется, не богословское сочинение (ср. уничтожающий отзыв Г. В. Флоровского о Белом в "Путях русского богословия" -- Париж, 1981, с. 486). С другой стороны, Белого как художника очень ценил православный мыслитель С. Н. Булгаков (см. письма Булгакова Белому. -- "Нов. мир", 1989, No 10, с. 238--240). Так или иначе, "Эмблематика смысла" -- мировоззренческий и "вероисповедный" центр символизма Андрея Белого, от которого лежали дальше два пути: в христианский храм, к таинству литургии и иконы, или к оккультной мистике антропософии. Белый выбрал второе.

Во вступительной статье мы уже ссылались на статью Н. А. Бердяева о "Серебряном голубе" А. Белого -- "Русский соблазн" (1910). В этой статье есть отрывок, посвященный специально "Символизму". Приводим его полностью: "Одновременно с "Серебряным голубем" вышла замечательная книга А. Белого "Символизм". В ней с поражающей талантливостью обнаруживается другая сторона А. Белого, та, которой нет в его поэзии, в его симфониях, в "Серебряном голубе". Это А. Белый -- философский, гносеологический, методологический, дифференцированный, культурный. Стихия Белого -- чисто русская, национальная, народная, восточная, стихия женственная, пассивная, охваченная кошмарами и предчувствиями, близкая к безумию. Русские поля и рябые бабы, овраги и кабаки -- близкие и родные этому А. Белому. В А. Белом много мистического славянофильства -- славянофильства беспокойного, катастрофического, связанного с Гоголем и Достоевским (но не с Хомяковым, в котором слишком силен был мужественный Логос). А. Белый как философ -- чистейший западник и культурник. Он не любит русской философии, ему чуждо славянофильское сознание, его сознание исключительно западническое. Этому А. Белому Риккерт ближе Вл. Соловьева, Ницше ближе Достоевского, Яков Бёме ближе св. Серафима, дифференцированная методологическая философия ближе синтетической религиозной философии. Он методологически строго, почти научно готов привить русским западную мистику Эккерта (Экхарта. -- А. К.) и Бёме, столь не похожую на мистику Кудеярова и голубей. Но так ли противоположны восточно-русская стихийная мистика А. Белого и его западноевропейская сознательная философия? В стихийной мистике А. Белого чувствуется кошмарность и призрачность бытия. Кошмарность и призрачность бытия остается и в его философском сознании. В книге "Символизм" есть изумительная, местами гениальная глава "Эмблематика смысла", в которой А. Белый развивает своеобразную философскую систему, близкую к фихтеанству, но более художественную, чем научную. В этом своеобразном фихтеанстве чувствуется оторванность от бытия и боязнь бытия. А. Белый обоготворяет лишь собственный творческий акт. Бога нет как Сущего, но божествен творческий акт, Бог творится, Он есть творимая ценность, долженствование, а не бытие. И в процессе творчества нет конца, нет завершения в абсолютном бытии. Творческий процесс протекает под кошмарной властью плохой бесконечности, дурной множественности. У А. Белого и родных ему по духу Сын рождается без Отца, Логос не имеет отчества, и потому есть слово человеческое, а не Божье. И человек не имеет происхождения. А. Белый поднимается по ступеням восхождения и разрушает каждую ступень, висит над пустой бездной и никогда, никуда не придет он в этом кошмарном карабканье вверх, так как нет конца, нет Того, к Кому идет, есть лишь вечный подъем, вечная заря, бесконечное творчество из ничего и к ничему. Это -- философия иллюзионизма, призрачности, красоты кошмара. Даже Риккерта, -- ступень, на которую так твердо пытался стать А. Белый, -- разрушает он с неблагодарностью и смеется над ним остроумно и блестяще. Остается чистый творческий акт, но без носителя, без субстрата, без сущего. А. Белый пребывает в том поистине страшном заблуждении, что можно прийти к Абсолютному, к истинному бытию, к свободе. Но из Абсолютного, из истинного бытия, из свободы можно лишь исходить. К Абсолютному нет путей, которые начинались бы не с Абсолютного, на первой же ступени нужно уже быть с Богом, чтобы подняться на следующие ступени, и нельзя познавать без изначальной связи с Абсолютным, без присутствия Логоса в познании. Нельзя прийти к Богу без помощи Бога, нельзя познать истину без Логоса, рожденного от Отца, нельзя дойти до Абсолютного, исходя из относительного. Нет путей к бытию, которые лежали бы через пустые бездны, нужно изначально пребывать в бытии, чтобы двигаться в нем. Быть в Боге и с Богом не есть конец движения, а лишь начало истинного движения. Синтетическая целостность должна присутствовать и в начале, на первой ступени, а не только в конце, на вершине, так как без синтетической целостности нельзя сделать шагу, нельзя двигаться, теряется равновесие. Бог -- сущее, а не должное, бытие Его не зависит от нашего творческого акта. Но от нашего творческого акта зависит мир, мы участвуем в творческом просвещении и преображении мира, в воссоединении с Творцом.

В философском сознании своем А. Белый так же оторван от Логоса, как и в своей мистике. И там и здесь -- призрачность бытия, помесь ценности с кошмаром, без всяких онтологических основ. В этом коренится и тяготение А. Белого к западной оккультической дисциплине, проскальзывающее в его писаниях. А. Белый все ищет дисциплины, сознания, оформления извне, вместо того чтобы добыть все это изнутри. Дисциплину воли и дисциплину сознания нельзя получить извне от методов критической философии или методов оккультизма, но обрести можно лишь в глубине своего духа, соединившегося с церковным Логосом. В А. Белом я вижу ложное сочетание славянофильства и западничества, ложную связь Востока и Запада. Но чрезвычайно остро и болезненно ставит он эту проблему. А. Белый слишком славянофил и слишком западник. Он тянется и к восточной мистической стихии, и к неизреченной мистике западного образца. Но неизреченная западная мистика отрицает ту основную религиозную истину, что мистика выразима в Слове-Логосе. Невыразимая в Слове мистика антицерковна и антирелигиозна. Как художник А. Белый преодолевает индивидуализм и субъективизм, но только как художник. Как философ А. Белый остается оторванным от универсального Логоса. Эта оторванность повергает его в безысходный пессимизм. Творчество А. Белого оставляет в той же безысходности, что и творчество Гоголя. А. Белый не верит, что можно обрести свет Логоса в глубине духа, он тщетно ищет света то в восточной народной стихии, но в западном сознании. Он живет в густой и напряженной атмосфере Апокалипсиса, переживания его апокалиптически-катастрофичны. В этом все значение его. В нем обостряется все до предела, все ведет к концу. Но в А. Белом чувствуется апокалиптическая женственность, особая мистическая рецептивность, через него проходят апокалиптические дуновения. Вместе с тем в А. Белом чувствуется природа этическая и правдолюбивая. И вечно грозит ему опасность разделить судьбу Гоголя" (Бердяев Н. Русский соблазн (по поводу "Серебряного голубя" А. Белого). -- В кн.: Типы религиозной мысли в России. Париж, 1989, с. 424--427).

1 В начале 1890-х гг. М. Метерлинк приобрел известность как автор символистских пьес "Непрошенная", "Слепые", "Там, внутри", "Пелеас и Мелисанда", "Смерть Тентажиля". Три первые из перечисленных драм были поставлены в 1904 г. К. С. Станиславским в Московском Художественном театре.

2 Учение Яна ван Рюисбрёка (Рейсбрука), нидерландского монаха-августинца, было отмечено чертами пантеизма. Его основные сочинения -- "Зеркало вечного блаженства" (1359) и "Красота духовного брака" (1350); последний трактат Метерлинк перевел на французский язык. Предисловие к нему "Рюисбрёк удивительный" Метерлинк включил в свой трактат "Сокровище смиренных" (см.: Метерлинк К. Полн. собр. соч. в 6-ти т., т. 3. М., изд. В. М. Саблина, 1905, с. 44--45).

3 Произведения норвежского писателя Кнута Гамсуна пользовались огромной популярностью в России на рубеже веков. В книгоиздательстве "Скорпион" в 1900 г. вышли сборник рассказов Гамсуна "Сьеста" и роман "Пан"; герой "Пана", лейтенант Глан, близок к природе и противопоставляет себя обществу.

КОММЕНТАРИИ