Не замерзающий никогда, пел вблизи водопад: это была та самая лютня, неизменно гремящая светом и пеной, что от века до века сердца услаждала восходящим в царство льдов, уготовляя им путь сладким холодом смерти. Королевна теперь стояла на камнях, о них же дробилось водопадное зеркало. И сердитый Бурун вставал, кивал, ворчал и пропадал. И знала малютка, знала, что зеркало вод укрывает пещеру горного кузнеца, ключаря ледяного царства, и что отец её, добродушный король, разбил зеркало вод, пролетая в кузню: тогда прядали водяные осколки, из-под них огонь горна палил из дыры подземного хода, перерезанный тенью горбача с тяжеловесным молотом в руках.
Сидела и думала.
Жар в низинах копился, и нечисть выползала из осушенных болот, ела ледник сухим зноем, выгоняла в городках из подвалов лихорадочных бедняков, имела наклонность бешено кусаться. Еще вчера Каменный Баран во весь дух пронесся в горное царство поблеять о том, что передовые отряды летних болезней заняли уступы Освеженного Кряжа дымнодуш-ным деньком. (Каменные Бараны несли охранную службу на кручах.) Нужно было опрокинуть нечистую рать освеженной грозой. Король сам отправился к кузнецу привести в работу мехи. Из потаенных отверстий должны были бросить вихрь, взвеять облака, прилипшие к горам, рассадить на твердынях слуг с шаровидными молниями в дымных корзинках, чтобы опрокинуть в низины эти бомбы и обратить в бегство царство Жара, всякий раз наглевшее во время летних засух. Теперь король совещался с кузнецом о способах изготовления шаровидных молний.
Мальчик внизу примерзал к леднику. Он не ждал ничего. Он хотел лишь оторваться от липких цепей, чтобы выше вознести свою обиду. Но обозленный чужак с обозленным бараньим лицом, свесив рогатую голову, жадно обнюхал его коричневым носом; редкая шерсть, свисшая с подбородка, щекотала мальчику лицо: он понял, что это просто каменный баран, и притом совершенно напрасно: Каменные Бараны -- это была знатная ветвь горного клана, и не было здесь ничего нарицательного. Мокрый ткнул нос в примерзшее тело, копытцем ударил, прыснув в солнце алмазами ледяными, фыркнул, из передника, которым он был опоясан, достал узкий, звенящий нож, серповидный. Мелодично пропело лезвие в ясном воздухе, когда углубил его в мальчикову шейку:
-- Летняя нечисть: вот я, вот я...
И мальчик успел увидать только морду да шерстистое копытце, отрывающее его ото льда, да мелодично поющее у глаз лезвие, входящее в горло; как уж рубинная дорожка веселой змейкой побежала по леднику; скоро в копытцах Барана оставшаяся головка повернула глаза к туловищу, улетающему в провал, когда грянулось оно об утес и ручонками и ноженками уцепилось за ледяную сосульку. И выпрямилось безглавое тельце, пробираясь в ущелье, красным пеньком нежной шейки своей зияя ввысь. В плетеную корзинку Баран бросил голову, как тяжелый, созревший плод, скачком на уступ взвился, где горная мечтала малютка, мордой к беленькой приложился ручке, оставив на коже мокрый след, плетеной крышкой закрытую корзиночку подал:
-- Вот тебе, деточка, большая ягодка, только не открывай ее: отдай повару; он уж сумеет тебя усладить.
Сидели и вели речь. Сказку блеял Баран. Иногда подымал свою голову Водяной Грохот, пыхтел на рассказчика:
-- Постой, братец, дело было не так.
Но бессильно клонился в пену и фыркал Баран: