И она упала, и выпрямился над ней владыка -- владыка сих опустошенных мест; державные длани пышно протянул, сжимая птичье гнездо, ровно скипетр, а она, теперь склоненная перед ним, целовала зеленые его руки жадно:
"Милый ...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
"Иванушка!.."
Это звал его куст поутру. Повернулся дурак и кусту подставил спину -- о чем боле с колдуном речь держать? Сам куст притащился на своих корягах словом ласковым перемолвиться, руку зелену протянуть ему; листвяная, она да восхлипнула на плече у Иванушки, росяная измочила частыми каплями да опрыснула. Ему показалось -- не равно, куст заплачет: так пытливо да жалостно он в глаза дураку позаглядывал.
-- "Ай, Иванушка -- ты видал зарю -- свою душу, что люба так мне, сих мест владыке". -- "Нет, куст, ты ее оставь. Всем нам она заря. Нет, уж отдавай-ка мою душу: всем-то, всем она -- зорька нежная, да сестрица".
И пока говорил Иванушка, просвет жемчужный ему, прося свободы, улыбался. И куст свою зеленую развеял крону огорченно, припадал к ноженьке дурака возлепетать: "Уходи-ка ты, пока не поздно, и на этом тебе челом бью". Повернулся Иванушка к кусту спиною -- боле с шаромыжником-вором не хотел он якшаться.
И о будущем весь-то день куст супился, зеленью хлюпал, награждая землю частыми, росными, дробными каплями. Каплями теми земля поилась-кормилась.
Еще упорнее ввечеру прыгал под тучкой, унижаясь.
"Гой еси, тучка-злючка, громовая, свинцовая, уж пади ты на дурака да иссеки его градом, да оглуши его ревом, золотым копьем, плавленым, проколи его навылет".