Попробуйте составить программу из бестолковых обрывков его мыслей о политике, философии, науке, искусстве: перед вами, в лучшем случае, окажется октябрист; эстетические вкусы его неопределенны и шатки: дай Бог ему хоть бочком подойти к Чехову; философии у него не отыщете: в науке читал о Дарвине по Ромэнсу, -- и слава Богу.
И вот, от природы косный, он попадает в артезианскую струю бьющих вод. Он испуган. Потом присмотрится: "Дело, батюшка мой, совсем не страшное: когда-то там правнуки доживут до обобществления орудий производства".
И вот, он спокойно взлетает в артезианской струе. И, как прежде он косно лежал под землей, так и теперь он косно летит вверх и влево.
В нем не на шутку развивается левый пафос. Не удивительно, если он социал-демократ.
Но вот фракционная борьба, меньшевики: -- Э, да тут все разговоры о прибавочной ценности! Нет, "коль рубить, так уж с плеча". Он, конечно, большевик.
Вот он бегает по своим знакомым и, потрясая пальцем, не на шутку пугает их своей крайностью. "Наш-то Иван Иванович, -- кто думал, что он такой опасный человек? Шумит, братец, шумит".
Но далее...
Иван Иванович понял "шик" своего шумного поведения в гостиных; он развивает быстро столь мощное "левое устремление", что его уж нельзя остановить.
И он летит к левому горизонту, обгоняя на ходу и Штирнера, и Бакунина. "Бакунин, -- что Бакунин! Чулков -- вот в чем сила!"
Так Иван Иванович становится мистическим анархистом. Так благополучно прибыл он к пределу возможной левости. Но "устремление" его ничем не питается, и бедный Иван Иванович все еще испытывает левый голод; все кажется ему компромиссом, и вот он проваливается за горизонтом.