Он пересек все оттенки политической группировки, весь спектр красок -- от фиолетового до красного: дальше не от чего краснеть. И Иван Иванович чернеет. Он теперь инфракрасный {Левее красных лучей в спектре начинаются инфракрасные лучи (тепловые), невидимые глазом.}.
Он вступил на путь борьбы с реакционными силами у себя в кабинете (ну, скажем, воевал с мухами). Там же боролся он и с буржуазией вообще. Там же ниспровергал он государство во имя человечества. Там же понял он реакционную силу человечества и восстал на человека.
Там, наконец, он боролся с миром, восклицая, что мир во зле лежит.
Его программа-минимум -- последнее кощунство. (Не менее, о, не менее!)
Встречает его на улице кадет: "Отчего вы не принимаете участия в выборной агитации?" -- "Бойкотирую Думу".
Потом его встречает крайний левый: "Отчего не заходите?" -- "Отрицаю всякую организацию, всякий партийный гнет: признаю только хаос".
Потом встречает его анархист: "Вы бы, того..." И получает гордый ответ: "Вы еще говорите "да" человечеству, a я -- "нет". Из "нет" непримиримого слепительное "да".
Сидит дома. Изучает "333 объятья" (реализация последнего кощунства). Презрительно посмеивается из окна: а под окнами еврейский погром. Но вступиться, поддержать тактику человечества -- пойти на путь компромисса: он слишком для этого лев и сознателен. Все эти социалисты и анархисты бессознательно левы, а он лев сознательно.
Он слишком лев для мира вообще, слишком красен -- инфракрасен. "Он черен", -- сказали бы эти "умеренные большевики".
Наконец, вы встречаете его теократом: "Слепительное "да" родилось из моего непримиримого "нет". Я пережил конец мира, умер и воскрес, живу на новой земле, под новым небом". Вы ждете, что от лица его исходит райское сияние. О, нет: он сияет для себя самого. Его вы увидите за чаем в бренном образе мира сего.