Сравнение дано в стансе. Метонимия "красавица" -- в апострофе. Синекдоха "берег" в сплетении; здесь же дана эпитетная метонимия "жестокие напевы". Синекдоха "черты девы" -- в многосоюзии. Метафора "призрак" и метонимия "призрак роковой" -- в повторении местоимений. Наконец, метонимия "песни Грузии печальной" в повторении строф. Архитектонические формы располагают во времени формы описательные. Архитектонические формы соединяются в сложные сплетения: повторение заходит в сплетение; сплетение содержит многосоюзие; повторение в свою очередь содержит в себе апострофу.
Борьба двух представлений -- данного с воображаемым (поющей красавицы с призраком девы) в сравнении все время аккомпанируется двойной темой ритма и словесной инструментовки, -- с той разницей, что ритмические модуляции разрешаются гармонически (в повторении); инструментовка сводится к единству в строке, логически выражающей maximum двойственности; в строке: "Но ты поешь -- и предо мнош двойственность образа и ритма умеряется синтезом инструментальных групп согласных ("нтп", "пдмш). Аккомпанемент стиля, ритма и инструментовки к содержанию слов углубляет фон этого содержания: собственного содержания стихотворение не имеет: оно возбуждает это содержание в нас; само по себе оно есть сплошная форма плюс голая мысль, довольно бедная и неоригинальная.
В самом деле.
Вычитая элементы формы (размер, ритм, инструментовку, архитектонические и описательные фигуры речи), имеем следующую картину: красивая женщина напевает стихотворцу песни грузинского народа, которые пробуждают в нем известное настроение, а это настроение рождает в стихотворце воспоминание о прошлом времени и о каком-то далеком месте; напевы эти вызывают образ далекой девы, забытой под влиянием очарования красивой женщины; но когда эта женщина начинает петь, то стихотворец думает о забытой деве.
Отсюда следует мораль: музыка вызывает воспоминание.
Вот единственная истина, возвещаемая стихотворением; эта истина есть бедное и всякому известное психологическое наблюдение. Когда говорят, что мысль лирического стихотворения важнее его формы, то вряд ли думают о том, что такое допущение обязывает нас забраковать одно из лучших стихотворений Пушкина; если же под содержанием разумеют психический процесс, протекающий в нас под влиянием прочитанного, то перемещают центр тяжести стихотворения в душу воспринимающего; восхищение или невосхищение стихотворением зависит тогда от творческой переработки в нас впечатления от стихотворения. Но тогда о лирическом произведении нельзя судить никак. Тогда всякая критика теряет смысл.
Если же критика существует, то она должна опираться на объективную данность; этой данностью является единство формы и содержания. Мы описали такое единство со стороны элементов одной только внешней формы, едва касаясь отношения внешней формы к форме внутренней, и наше описание растянулось.
Здесь прекращаем мы описание стихотворения, хотя нам еще осталось описание формы внутренней, формы образа; наконец, другую задачу мы упустили: описать приведенное стихотворение в обратном порядке -- от содержания к форме.
Мы полагаем, что описание хотя бы внешней формы уже дало богатый материал для суждения о мастерстве Пушкина как поэта.
1909