А пока опять веду разговоры, бываю у Астрова3, выслушиваю, что проф. Озеров4 хочет примыкать к нам и просит дать ему указания к труду, который он пишет. Религиозно-общественная программа намечается5. Григорий Алексеевич6 в восторге от аргонавтов. Сережа бастует и не принимает участия в "живом созидании религиозной общественности" 7. Я бастую тоже, но принимаю участие. Брюсов пишет стихи, не уступающие Пушкину8 и т. д. -- словом, все обстоит благополучно...
Но хрустальная грусть уж звенит и поет о цветах. Вспоминаю Джаншиева, автора "Эпохи великих реформ", и его два горба, которые вытолкнула из него страсть к гражданственности9. Вспоминаю стихи незабвенной памяти поэта К. Д. Бальмонта "Спину выгнувши кольцом, встретишь мрак и глубину"10. Джаншиев занимался, быть может, слишком много общественностью, и был наказан Кольцом горбов, -- возвратом мрака. Недаром он, напоминая внешностью нибелунга11 (я знал его), является прообразом земской деятельности, не высвеченной взглядами Lapan 12, позволяющими в конце концов растопить Кольцо вопреки пословице: "Горбатого могила исправит!"...
Если бы Джаншиев дожил до появления "лапанства", он выпрямился бы, и перед нашими глазами не продефилировало бы существо, скрюченное и сдавленное горбами -- продефилировал бы высокий и стройный брюнет, истинно гражданский деятель. Пишу эти размышления о физических недостатках автора "Эпохи великих реформ" в назидание и оправдание своего все растущего протеста против деятельности без цветов: ведь хрустальная грусть уж звенит и поет о цветах13. Не запоет ли горный хрусталь на зоре Солнцем и счастьем окрыляющего нас Утра? Горный хрусталь, это -- слезы, утишенные -- утешенные.
Слез о настоящем нет. Есть слезы о прошлом и будущем. О настоящем -- сухое, прячущееся даже от самонаблюдения горе.
Если бы я не знал цветов, если б не любил Зори и Утра, теперь все обстоятельства мои сложились в лепестки сухого отчаяния по многим причинам, а между тем я рад, я ликую -- мне большего восторга не нужно. Тем сильней во мне восторг, что извне я в клещах металлически холодных щипцов, приготовленных для пытки. Но мое счастье со мной.
Посылаю Вам мои слова и пожелания. Пусть они претворятся в цветы и летят, и летят. С глубоким уважением и с нежной любовью вспоминаю Вас. Никогда не забуду дней, проведенных у Вас. Если обстоятельства позволят, я приеду к Вам в Петербург в начале великого поста14, если только экзаменов не будет у Саши и Любови Дмитриевны, и если я не помешаю. Спасибо за письмо. Христос да благословит Вас.
Глубокопреданный Борис Бугаев.
-----
1 Ответ на п. 4.
2 Эти слова заключают намек на чреватый последствиями инцидент с В. Я. Брюсовым: письмо написано в день, когда Белый получил от Брюсова вызов на дуэль и ответил ему объяснительным письмом (см.: Литературное наследство. Т. 85. Валерий Брюсов. М., 1976. С. 338, 381-383).