Здесь -- небо сквозное, и земля не земля в лунной лазури; фонтаны поют, пылят, клокочут, рыдают, смеются; и радуги в них смеются; друг обнимает подругу; но откуда-то пришли маски; их не надо бояться; здесь небо, земля -- не земля и небо -- здесь, в лунной лазури, где слезы поют, пылят, клокочут, рыдают, смеются.
Откуда-то пришли маски...
Быт окружает нас тысячами предметов роскоши; защищает нас от вторжения неведомого мостами, башнями, железными дорогами; он -- последнее проявление песни, последнее разложение ритма на том пути, по которому развивалась песня. Ныне песня меняет русло своего течения. И быт рушится.
Вся культура выросла из песен и плясок.
Но песня разлагалась: и какими причудливыми цветами цвела искусственная поэзия, и каким тончайшим кружевом мысли выявилась философия от средневековой схоластики до наших дней; и какими тончайшими приборами подарила нас наука, и какая сложность обнаружилась в общественных отношениях: все это -- цветение умирающей песни народной.
Музыка отделилась от песни и канула в глубину души -- и откуда-то выросла симфония; но место ее -- концертный зал, т. е. четыре стены, а символы ее -- бальные туалеты и электрическая лампочка.
Слово отделилось от песни -- развилось во все стороны, образовало цветник поэтических форм с самым тонким цветком -- драмой: но театр навалился на драму каменными сводами; и раздавил.
Слово зажглось тысячами красок: в истории мелькнули райские песни красок от фресок Беато до... плаката: скоро художник станет живописцем вывесок.
Зодчество превратилось в инженерное искусство: строить мосты, американские колеса и башни -- задача художника.
Словом -- рынок разложил материю искусств; дух искусства разложился в теории знания и науки. Там, где зеленели луга, -- ныне выветренные песчаники.