Ежедневная жизнь отдана синематографу и кафе-кабаку. История -- музей-паноптикум.
Под безобразным коростом жизни ритм жизни подслушал Ницше. Духом Диониса назвал он биение жизни; духом Аполлона -- жизнь творческого образа. Оба начала оказались вне жизни, потому что жизнь перестала быть жизнью: оттого-то музыку мы можем определить только как небо души, а поэзия -- облака этого неба: из неба выпадает облако; из ритма -- тело: соединение ритма с образом. Символ слияния тела и души: намеченный путь тут возвращен к героизму, т. е. спасение человечества: снимается предохранительное заграждение от хаоса из мертвых образов, мыслей и знаний; проваливается культура; медведь или злой дух снова нападает на нас; но образ и безобразие, свет и тьма -- символы душевной раздвоенности -- две ветви древа познания добра и зла. Борьба человека с роком -- борьба героя со своим собственным сном; у древа познания добра и зла -- один общий ствол жизни. Возвращение к основному стволу этого древа -- лозунг будущего; углубляется русло жизни: прежнее русло оказывается воображаемым, и культура с ее башнями железа, знанием и философией оказывается призраком, башни ее -- облачные башни: они тают -- проваливаются в мрак. Уже первобытной грубостью и красотой героизма пахнуло на нас от "Кольца Нибелунгов"; там песнь о нашем будущем, когда опять Зигфрид будет бороться с Вотаном (медведем), Вотан разгуливать по земле в образе странника; опять небо соединится с землей, а боги и люди будут свободно разгуливать -- первые по земле, вторые -- по небу.
Древо жизни превратила история в древо познания добра и зла: и герой распался на созерцателя и делателя; делатель производит товар, созерцатель скользит над ним в облаке мыслей; первый -- раб, второй -- бог и царь: раб в образе божества -- и вот наше назначение в исторической культуре. Бог в нас оказался рабом собственного сна.
Облако мыслей -- добро; товар жизни -- зло. Отрешение от мира провозгласила мораль. И этим отдала человека в жертву вещам. "Мертво ваше зло, мертво и добро", -- воскликнул Ницше: и зовет к Дионису, т. е. древу жизни {Последующие мысли до нового абзаца заимствованы нами из замечательного исследования В. Иванова "Религия страдающего Бога". }: недаром и Беттихер устанавливает за Дионисом образ души древесной: Дионис Дендрит; в еврейском символе (древо жизни) воскресает символ дионисианский: это значит: музыка вырастила древо жизни; недаром музыка -- хаос, из которого, по Якову Бёме, рождается Бог. Соединение бога Диониса с символическим древом жизни углубляет нам понимание сущности религиозной символики. О том же В. Иванову говорит теософическая символика Крейцера и фантастика Отфрида Келлера; а спенсеровский взгляд на религию как на почитание предков встречается с дионисическим истолкованием религии в сочетании Роде "Psyché". Дионис первоначально бог древесной растительности -- ὑλήεις, φλεὼν, "бакх" -- это молодой побег ели на праздниках Дионисий: древо -- и есть первоначальный фетиш, потому что оно -- обиталище души (т. е. музыки). И потому-то библейское древо жизни есть символический образ музыки. Все это становится ясно после "Geburg der Tragöedie" Ницше. Ницше опирается здесь на филологию, на исследования Бургкхарта, на Вагнера и Шопенгауэра столь же, сколько на голос своей души.
И по-новому воскресают перед нами романтики: Иоиль верно указывает на то, что Ницше родился на родине романтизма, он увлекается Новалисом, в "Гиперионе" Гёльдерлина он видит прообразы сверхчеловека, его пфортский учитель Коберштейн -- историк романтизма, его друг Роде открывает следы романтизма в Древней Греции. После Ницше лучше понимаем мы Тика, когда этот последний говорит: "все -- игра" и далее: убегая в глубь истории, мы встречаем философа музыки Гераклита, орфиков и пифагорейцев. "Я чту огонь", -- перекликается с Гераклитом Фр. Шлегель. "Будем писать подобно трубадурам", -- восклицает Ницше. "Будем вакхантами", -- возглашает Новалис.
И вот из музыкального пафоса души рождается заря новой мудрости, вовсе минуя теорию знания: мысль начинает играть и петь: вспыхивает афоризм.
Всю жизнь Ницше писал о Дионисе, но по-разному призывает он к музыке; сначала он зовет к Вагнеру: Вагнер выводит из искусства жизнь будущего; раздельные формы искусств для него -- тот Египет, из которого он -- Моисей -- выводит избранников; но Вагнер не приводит в землю обетованную: бросает в пустыне эстетического эклектизма.
Тогда Ницше бросает Вагнера. Зовет к музыке, минуя искусство: приглашает пропеть свою жизнь: тут он -- Ной -- построивший ковчег-песню в тот миг, когда ветхому нашему сознанию грозит потоп музыки: нельзя безнаказанно убегать от воды живой: сам Ницше погиб в потопе: музыка затопила его сознание. Но мы уже знаем, в чем Ковчег, построенный Ницше. Песня, как упражнение в ритме жизни: вот путь будущего; мы должны научиться пропеть нашу жизнь.
Песня -- символ: образ здесь выброшен ритмом; символ -- всегда реален, потому что символ всегда музыкален; а музыка -- жизненная стихия творчества. Из песни развились и поэзия, и музыка как формы искусства; следовательно, песня -- происхождение всякого позднейшего усложнения образов и ритмов. В ее истории -- история происхождения образов: она -- музыкальная их связь: в основе религии она -- как молитва; в основе поэзии она -- как лирика; она в основе музыки как исходная точка чистого ритма. Слово здесь вызывает образ, слово само становится образом: слово здесь ищет плоти, чтобы стать ею; слово здесь -- созидает плоть гармонической жизни: слово -- здесь ритм, так что образ выброшен из вечной стихии души.
Ритм -- как бы ветер, пересекающий небо души, как бы ветер, рождающийся в небе, потому что душа -- вечная праматерь тела, и вечная праматерь земли -- небо; из бездны небесной рождались туманности с их солнцами, с их землями. Дух музыки опочил над хаосом: и был свет -- день первый творения: и земля -- родилась из неба.