Глубокоуважаемый Федор Кузьмич!

Только на днях я встретился с В. Я. Брюсовым, и он сообщил мне, к моему изумлению, что Вы имеете претензию на "Весы" за напечатание моей статьи о Вас.1 Ввиду того что я привык себя считать Вашим горячим поклонником и что в статье моей о Вас я, кажется, недвусмысленно называю Вас "огромным художником", 2 я принужден (считаю своей обязанностью) объясниться с Вами лично.

Меня удивляет глубоко, Федор Кузьмич, что, считая себя обиженным моей статьей, Вы не обратились ко мне лично с выражением своего негодования. Или Вы полагали, что я литературный проходимец, обращаться к которому Вы считаете ниже своего достоинства. Может быть, я проходимец в том смысле, что не готовил себя к литературной карьере, а к научной, и что не я просил никого, никогда меня напечатать, а, наоборот, меня просили участвовать в литературных предприятиях. Быть может, оттого 2/3 произведений совр<еменной> литературы представляются мне шарлатанством, а литературные сферы я избегаю, как только могу. Здесь "дурно пахнет".3 Вот почему с особой любовью отношусь лишь <к> двум-трем именам в литературе (в том числе и к Вам). Поймите, что мне особенно больно слышать, что Вы оскорблены моей статьей.

Не могу допустить, будто Вы усмотрели в моей статье непризнание Вас. Следовательно, сущность Вашего недовольства сводится не к тому, что я говорю, а к тому, как я говорю. В faГon de parler {Манера говорить (франц.). } вся суть.

Считаю нужным объясниться.

Стиль статьи зависит от метода отношения: согласитесь со мной -- в Ваших произведениях помимо огромного таланта есть особая нота, придающая неразложимую прелесть Вашим произведениям: мало сказать, что Вы заражаете переживанием читателя: Вы его гипнотизируете; и вот контрабандой в читателя проникает Ваше мировоззрение; это "колдовство" я не раз на себе испытывал. Ваша физиономия как писателя ярка до чрезвычайности: с Вами нужно бороться. Я по крайней мере боролся с магией Ваших слов, а я, как писатель, молюсь иным богам, не Вашим. Ваше предисловие к "Мелкому бесу" 4 есть своего рода заклинание; я по крайней мере так и воспринял; серия Ваших книг есть: 1) серия дивных образов, 2) это сплошной наговор на действительность. Если бы я был только критик, если бы у меня не было святынь, за которые я готов отдать жизнь, я бы только констатировал Ваше значение в литературе; но как ратник я обязан обнажать за "свое" меч: этим мечом в литературе служит "отговор": и моя статья параллельно с критической стороной ее являет "отговор" на Ваш "наговор". 5 Быть может, мне это не удалось, быть может, Вы прочли статью вовсе не так, как я ее писал, но одного в ней не может быть: глумления; между тем из слов В. Я. я понял, что Вы считаете мое изображение Вас как колдуна глумленьем.6

Я глубоко убежден, что сущность Ваша как писателя вовсе не в том, что Вы определяете в себе сознанием: превращение армянина в ёлкича должно было олицетворить мой взгляд на Вас. Ваша "смерть" для меня не смерть вовсе.7 Я игнорирую в Вас то, что мне кажется соблазнительным с точки зрения моего "credo". Но конечно в моей статье доминирует нота преклонения перед Вами как перед писателем. Я вижу среди писателей только Гоголя, которому отдам явное предпочтение перед Вами. Это же явствует из моей статьи.8 Если же отдельные слова, строчки, носящие характер "отговора", Вы прочли как глумленье (!!!!), значит в этом дефект моей статьи, значит я не так выразился. Я готов извиниться печатно, если Вы укажете мне точно те выражения, которые могли Вас оскорбить; я объяснюсь. Неужели Вы считаете меня за какого-нибудь хулигана, которому наплевать на все, неужели страстность вообще моих заметок принимаете Вы как литературное "реброкрушителъство", а не как горькие, выстраданные слова, нарочно острые, чтобы нажить себе врагов среди шарлатанства, цинизма и духа рекламы, которым пропитана вся почти наша критика. Ведь моя резкость и стремительность, я знаю, создает мне все больше и больше врагов, замыкает в полное одиночество; ведь большинство врагов действует исподтишка, с улыбкой говорит с Вами, а за спиной у Вас строит гадости. Да, у меня есть в критике страстность -- и это потому, что я не критик, а воин: как бы это "воинствование" не искажалось в литературе, я-то знаю, что я воин, и как воин требую к себе уважения.

И вот потому-то я считаю необходимым высказать Вам от чистого сердца мое уважение и удивление как литератору; мою готовность всячески искупить свою неловкость; мое согласие, даже полную готовность удалиться из "Весов", буде Вас не удовлетворит мое письмо, и во всяком случае я не допущу, чтобы Ваше отношение к "Весам" определялось моей статьей: "Весы" (я разумею Редакцию) тут не при чем. 9

Вместе с тем совершенно откровенно выражаю мое недоумение Вам: раз Вы прямо не обличили меня, минуя третьих лиц, значит Вы считаете меня за какого-то проходимца; не забывайте, что у меня есть только одно: мой мир идей и образов, которому одному буду служить, как могу.

У Вас в Петербурге действительно развилось много всякой нечистоплотности.10 Дорогой, глубокоуважаемый Федор Кузьмич, помните, что я не тот, кто позволяет себя смешивать с "темными личностями". Раз мы знакомы, раз в глубине я привык Вас уважать глубоко, я требую от Вас к себе только одного: прямоты отношения и уважения. А там браните меня, уличайте, обличайте -- я всегда Вас сумею выслушать как учителя. Жду Вашего ответа. Поймите, мое обращение к Вам от чистого сердца требует, чтобы Вы меня успокоили ответом, все равно какого бы характера не носил этот ответ. Я могу быть ничтожным поэтом, литератором, критиком -- не в этом дело: тут я смотрю на Вас как на дорогого учителя.