Baden-Baden, Pension Luisenhöhe, Авг[уст] [19]07
/.../ Насчет "Петербурга" -- вы глубоко правы. Я их сама ругательски ругаю, хотя Чулкова думаю бросить, пренебречь, ибо это его только рекламирует и он раздувается. Я, Боричка, ведь в таком же положении, как вы, мне тоже, хоть и не такую "философию", но хочется писать серьезно и длинно, а, вот, должна из-за каждой строки лишней торговаться в "Весах", да и то, кроме буренинских фельетонов, там ничего писать не могу. А больше негде, так что руки опускаются. /.../ О несчастном Блоке я немножко написала. Правда, в нем есть какой-то идиотизм. Слышала недавно, что он эту зиму чуть не разошелся с Любой, влюбившись в какую-то актрису, -- но потом все обошлось, ибо она сама собирается в актрисы и даже брала уроки у ... Мусиной-Пушкиной! Вот нашла преподавателя! Да и все там происходит в такой скверной атмосфере, что лучше не поднимать занавеса. Правда ли, Боря, что вы насчет нее более или менее успокоились? Есть ли у вас тут какие-нибудь планы действий, объяснений, -- или вы поняли, что нужны серьезные события, чтобы вырвать Любу из ее несчастного milieu и переменить в ней что-то ... даже если это и вообще возможно? Сам Блок -- несомненно глупый человек, да и она, может быть, тоже, иначе бы давно задохнулась в этой петербургской чадности. Напишите мне о себе тут -- с полной искренностью.
(с.299)
No 3
Homburg, villa Ernst, [1907 г., сентябрь]
Боря, милый, пишу вам, наконец, подлиннее, не карточку. С чувством любовного интереса, а не любопытства, хочу и жду от вас письма-рассказа о вашем объяснении с Блоком. Мне о том, что оно состоялось, -- писал Брюсов. И, конечно, оно не могло не отразиться на вашей душе, которую я не хочу перестать видеть и понимать, как увидела и поняла в Париже. Ваша крепость, с какою вы не поехали на свидание с Любой летом -- очень мне понравилась. Я считаю, что тогда так и надо было, -- ввиду всякой возможности в будущем. Ну, словом, напишите мне все дальнейшее, как если бы мы с вами сидели на углу rue Mozart, в вашей комнате у огня. -- Затем, Боричка мой хороший, еще вот что я скажу вам с великой серьезностью. Это будет коротко, искренно и ясно, -- и практически-точно. В моей и нашей любви -- вы сомневаться не можете. И в моей любовной проникновенности тоже. Так вот: если только вам сейчас, в эту осень и зиму, не предстоит немедленное личное, новое устроение вашей жизни, в смысле твердого, хотя бы медленного, сближения с Любой, и сближения истинного, честного, т.е. вне Блока (какой бы он ни оказался), сближения не трех, а воистину двух, -- если не это, Боря, -- то вам надо приехать в Париж. /.../
Правда ли, что Блок в Волохову влюблен?
Как мне не нравится "атмосфера", которую так ярко и живо передают мне письма Брюсова! Не расцвести в ней никакому истинно-благоуханному цветку!
(с.309)
Публикуемый текст оказывается недостающим звеном, которое восстанавливает порядок всей переписки; Судя по рассказу Белого о конфликте с Блоком -- в связи со статьей последнего О РЕАЛИСТАХ, он обращается к Гиппиус между 5-6 августа (дата его резкого письма к Блоку, повлекшего вызов на дуэль) и 11 августа (когда Белый извиняется, признает оскорбительность своей выходки и берет назад свои слова). При этом рассказ об отношениях с Л.Д. Блок явно вызван просьбой, содержащейся во 2-м письме Гиппиус. Ее первое и третье послания, в свою ичередь, отвечают на сообщение Белого. (Блоковское "отречение" от мистического анархизма получено Белым 10-11 августа, так что Брюсов мог сообщить о нем Гиппиус лишь позднее). Т.о., последовательность переписки, вероятно, такова: в первых числах августа (не позднее 5-го) Гиппиус обращается к Белому из Баден-Бадена (No 2), он отвечает ей публикуемым текстом, а затем следуют ее открытка (No 1) и -- после 25 августа -- более распространенное письмо (No 3), отправленные уже из Гомбурга.