Запутанный роман А.Белого с Л.Д. начался летом 1905 в Шахматове, а к весне 1907 их отношения вступили в завершающую и особенно мучительную для него фазу. После бурных объяснений и переписки авг.-сент. 1906 Белый покидает Россию, уезжая сначала в Мюнхен, затем в Париж. В Москву он возвращается лишь в марте 1907. Его чувство к Л.Д. отнюдь не угасло, но теперь оно не встречает никакого отклика с ее стороны. Мучения Белого усугубляются ревностью в связи с увлечением Г.Чулковым, которое переживала Л.Д. Блок. К тому же, его личная драма с самого начала сделалась "достоянием общественности", в нее вовлечены С.Соловьев, Эллис, Мережковский, сестры Гиппиус и множество др. лиц. Все эти трагические обстоятельства служат для Белого постоянным раздражителем и фоном его полемики с Блоком, Ивановым, Чулковым, во многом определяя крайне резкий ее тон и часто личный характер.
В восьми верстах от Крюкова, в Дедове, находилось поместье А.Г. Коваленской -- бабки С.М. Соловьева по материнской Линии, -- где Белый часто гостил. В начале 1907 в результате пожара дедовский дом сгорел, и в мае С.М. Соловьев и А.Белый сняли небольшой домик в дер. Петровское в двух верстах от Дедова. Л.Д. Блок приехала в Шахматове 11 мая, о чем сообщала мужу в письме, отправленном из Подсолнечной.
В No 5 "Золотого руна" за 1907 А.А. Блок поместил статью О РЕАЛИСТАХ, в которой защищал М.Горького, Л.Андреева, Скитальца, С.Н. Сергеева-Ценского и др. "знаньевцев" от критики Д.В. Философова (см. статьи последнего КОНЕЦ ГОРЬКОГО, РАЗЛОЖЕНИЕ РЕАЛИЗМА и др.). 5-6 августа Белый отправляет Блоку крайне резкое письмо, обвиняя друга в штрейкбрехерстве и лицемерии и разрывая с ним отношения; в ответ получает вызов на дуэль, -- если в течение десяти дней он не откажется от своих слов. 11 августа Белый извинился и взял назад свои обвинения. Дальнейшая переписка и личное 12-часовое объяснение 24-25 августа, для которого Блок приезжал в Москву, -- закончились примирением. (См.: АЛЕКСАНДР БЛОК -- АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. ПЕРЕПИСКА. М., 1940, с. 192-212).
Оценка статьи О РЕАЛИСТАХ как "прошения" была вызвана, по-видимому, сближением Блока с Л.Андреевым и планами его сотрудничества в сборниках "Знание", которые Горький в начале 1907 предложил Андрееву редактировать. Этому сближению в значительной мере способствовал Г.И. Чулков, находившийся в дружеских отношениях с Андреевым со времен нижегородской ссылки и публиковавший его на страницах своего альманаха "Факелы" (No 1, СПб, 1906). Группа "Весов" относилась к "знаньевцам" резко отрицательно и сближение с ними "петербуржцев" восприняла как окончательное предательство символизма. М.А. Кузмин отмечает 31 июля: "/.../ Блок, попав в "Знание", прямо с ума сошел, и читая его статью в том же "Руне", то слышишь Аничкова, то Чулкова, то, помилуй Бог, Луначарского". (Письмо к В.Ф. Нувелю. -- "Литературное наследство", т.92, кн.3, с.291). 9 августа Д.В. Философов пишет Белому из Еаден-Бадена: "А поход против Петербурга начать следует. Ясно, что Блок и Чулков соединились с Андреевым против нас" ("Литературное наследство", т.92, кн.3, с.292). В конце концов "объединение" так и не состоялось. Андреев поставил условием для своего редакторства привлечение в сборники новых авторов, и прежде всего Блока и Сологуба, однако Горький категорически отверг любое сотрудничество с "модернистами". 13 августа Андреев отказался от редактирования "Знания" (См.: "Литературное наследство", т.72, с.292).
4 В 1907 "Весы" сделались основным бастионом "москвичей" в полемике с "петербуржцами". "Золотое руно" к августу было для них потеряно и открыто выражало взгляды их противников, группировавшихся вокруг Ивановского издательства "Оры" и Чулковских "Факелов". Что же до С. А. Соколова, выпускавшего третий символистский журнал "Перевал", то его позиция определялась не так существом спора, как соображениями литературной тактики и личными пристрастиями: старой враждой с Брюсовым и новой -- с Рябушинским. Какофония усугублялась еще тем, что внутри каждого лагеря также не было единства, и все участники это прекрасно сознавали.
Говоря о "почве соглашения" в "Весах", Белый имеет в виду лишь отрицательную программу -- "искоренение гама модернизма". Однако движущие мотивы "искоренителей" существенно различались. Об эстетической основе дифференциации русских символистов говорилось в Предисловии. Что же касается стороны идеологической, то здесь каждый имел своего врага. Для Мережковских и Философова, стремившихся к созданию "религиозной общественности", был особенно неприемлем "откровенный социализм" Чулкова, раздражавший их уже во время работы в "Новом пути" и "Вопросах жизни" (1904-1905). Для СМ. Соловьева -- попытка соединить миры Божественный и тварный, в то время как символизм рождался и строился на их трагической несовместимости. Для Эллиса -- отказ от "соловьевства" и принятие в качестве ведущей стихии не красоты, а хаоса и разрушения. Для Брюсова -- забвение эстетизма, как основного закона истинного и самодовлеющего искусства. Впрочем, ведя "бой по всей линии", Брюсов преследовал и более земные цели, которые он в полуиронической форме изложил в письме к отцу от 21 июня 1907: "Слишком много нас расплодилось и приходится поедать друг друга, иначе не проживешь". (Цит. по: АЛЕКСАНДР БЛОК -- АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. ПЕРЕПИСКА. М., 1940, с.ХХѴІ). Конечно, эти соображения не были единственными, но претензии Брюсова на роль вождя русского символизма, бесспорно, играли не последнюю роль в определении политики "Весов". Знаменательно, что сам он почти не принимал активного участия в полемике, оставляя ее на долю Белого, Эллиса, Гиппиус. В этом отношении интересен отзыв о нем Чулкова:
Брюсов был не только поэт: он был делец, администратор, стратег. Он деловито хозяйничал в "Весах", ловко распределял темы, ведя войну направо и налево, не брезгуя даже сомнительными сотрудниками, если у них было бойкое перо и готовность изругать всякого по властному указанию его, Валерия Яковлевича.
Георгий Чулков. ГОДЫ СТРАНСТВИЙ. Из книги воспоминаний. М., "Федерация", 1930, с.97.
Позиция Белого была наиболее воинственной и эклектичной, а критика его направлялась на всех противников сразу. Он отрицает дионисийство Вяч.Иванова как "декаданс соборного опыта в блуд", символический театр Блока -- как перевод "проблемы мистерии в идеологическую мистификацию на плацдарме театра", и, конечно, мистический анархизм Чулкова -- как профанацию и опошление самого интимного опыта символистов:
В мистическом анархизме я вижу кражу интимных лозунгов. /.../Я вижу свои лозунги вывернутыми наизнанку: вместо соборности -- газетный базар и расчет на рекламу; вместо сверх-индивидуализма задний ход на общность; вместо реальной символики -- чувственное оплотнение символов, где знак "фаллоса" фигурирует рядом со знаком Христа; вместо революционной коммуны -- запах публичного дома, сверху раздушенный духами утонченных слов /.../.