Но чего стоила эта веселость "гадливости". И оттого: Много вещей, о которых беспокоюсь" (34 г.) "А вчера такое горе взяло, что и не запомню, чтоб на меня находила такая тоска" (34 г.) "Все эти дни... хандра грызла меня" (34 г.). "От желчи не убережешься" (34 г.)... "У меня решительно сплин" (34 г.)... "Я был так желчен" (34 г.)... "Положение мое невесело" (34 г.)... "'Грустно стало" (34 г.)... "Чуть было беды не наделал" (34 г.)... "На днях хандра меня взяла" (34 г.)... "Тоска, тоска" (34 г.)...
Вот припев писем Пушкина эпохи "Медного Всадника".
Очень двусмысленное и темное место встречает нас в письме, где Пушкин говорит о "Медном Всаднике": " Ты спрашиваешь меня о Петре, идет помаленьку; скопляю матери алы... и вдруг вылью медный памятник, которого нельзя будет перетаскивать с одного конца города на другой, с площади на площадь, из переулка в переулок ". Это пишется 29 мая 34 года, т. е. когда поэма "Медный Всаднику написана; речь идет об истории Петра, очевидно, а не о поэме; поэма есть именно памятник, перетаскиваемый из одного смысла в другой и прикрепляемый то к одному царю, то к другому, или ставимый то одним царствованием, то другим ведь поставлен же был памятник Петру, перед дворцом, отстроенный Павлом); николаевское время, очевидно, тоже собиралось ставить " свой собственный " памятник.
А вот в описываемую эпоху отношение Пушкина к Николаю I; в виду сыска, слежки, обстания "сторожевыми львами", Пушкин должен был особенно осторожно обходиться с личностью царя (даже, -- в письмах к жене; тут, что ни слово -- оговорка; тут все: " И губы стиснув, пальцы сжав..."
И тем не менее не столько слова, сколько интонация слов,-- красноречива: " Сделав меня камер-юнкером, государь думал о моем чине, а не о моих летах -- и верно не думал меня кольнуть." (34 г.) "Государь был недоволен отсутствием многих камер-юнкеров"; и далее, -- о своей необходимости торчать при царе -- в камер-юнкерском мундире: "J'aime mieux avoir le fouet devant tout le monde" (34)...
Итак: торчать при царе хуже хлыста; вспомним: " Нередко кучерские плети его стегали..." Или: " Боюсь царя встретить " (34 г.); "К наследнику являться с подозрениями... не намерен... Видел я трех царей: первый велел снять с меня картуз...; второй меня не жаловал; третий хоть и упек меня в камерпажи под старость лет, но променять его на четвертого не желаю: от добра добра не ищут." (34 г.). Тут " и картуз изношенный снимал ", и " все они хороши "; и вовсе здесь нет предпочтения Николаю; или, -- про сына: "Не дай бог ему писать стихи, да ссориться с царями... Плетью обуха не перешибешь" (34 г.)... Итак: царь -- обух". Или: "Царь посадил наследника под арест" (34 г.)... Тон -- не нежный; особенно не нежно в условиях пушкинской жизни звучит название " тот ", намекающее на близость, но не нежную близость, а стало-быть близость через вынужденную привязанность травимого зверя к травящему; вникните в это " тот ", и -- станет страшно за Пушкина: " На того я перестал сердиться" (34 г.). На истязующих не сердятся: их ненавидят, да так, что считают профанацией громко высказывать ненависть: ненависть к предмету ненависти, к тому -- только в жесте; еще о царе: "Живя в н..., поневоле привыкнешь к г... (34 г.). Стало-быть, -- " тот " к г... привык; или: Я бы; желчен... все тот виноват; но бог с ним; отпустил б лишь меня во-свояси". (31 г.) " Бог с ним " -- не кротость всепрощения, а -- " с паршивой собаки хоть шерсти клок "; вот в какой тональности звучит -- " тот ". И опять: "С тем чуть было не побранился я -- и трухнул-то я" (34 г.)... т. е. "Ужо тебе" -- " и вдруг стремглав бежать пустился ". Из письма к Бенкендорфу: "Государю угодно было отметить... что нельзя мне будет отправиться на несколько лет в деревню" (25 г.)... "Царь не позволяет мне ни записаться в помещики, ни в журналисты (35 г.)... "Канкрин шутит, а мне не до шуток, Государь обещал мне газету, а там запретил: заставляет меня жить в П. Б., а не дает... способов жить моими трудами" (35 г.)... Но это же значит для Пушкина: испытывать погоню "того" по пятам без возможности бежать и спрятаться: "За ним повсюду Всадник Медный с тяжелый топотом скакал: Пушкину, как рабу, было не до " либерализма ": пролетарий и раб, прикованный к " тому ",-- он мог позволить себе вольные шутки над " либералами " своего времени; "болтуны" не испытывали мук, вырывавших вскрик: " Я предпочитаю публичное на к азание хлыстом " Оставалось утонченнейшая злость иронии; она и вложена в "императорскую тему" поэмы. Какая сила негодования бьет из строк:
"По мне драка Киреева гораздо простительнее, нежели славный обед кавалергардов и благоразумие молодых людей, которым плюют в глаза, а они утирают, смекая, что если выйдет история, так их в Аничков не позовут" (36 г.). Позовут не кавалергардов, а -- Пушкина, кстати, получившею насильно милость являться на балы в Аничков дворец, -- из-за красоты жены; будучи должен казне 45 тысяч он за 2 {} месяца до смерти пишет графу Канкрину, что желает уплатить свой долг сполна имением, им полученным: " В уплату 45.000 осмеливаюсь предоставить сии имения, которые верно того стоят, а вероятно и более ". При этом просит "не доводить оного до сведения государя императора, который "не захочет такой уплаты, а может быть и прикажет простить мне мой долг, что поставило бы меня в весьма тяжелое положение: ибо в таком случае был бы принужден отказаться от царской милости " (34 г.)... Это -- не борьба великодушия, а борьба утонченнейшая: " этого " с " тем ", т. е., особая форма "ужо тебе". Замечательно, что письмо датировано 6-м ноября 1836 г. а за два дня до того, т. е. 4 ноября был Пушкиным получен пасквиль, в котором по новейшим данный исследования намекалось на близкую неизбежность " стать рогоносцем ", но не из-за Дантеса, а -- " того ", Николая I. Что Пушкин понял страшное содержание пасквиля (при чем Дантес?) явствует из того, что первая его реакция на пасквиль -- вместе вызовом на дуэль -- освободиться от денежных обязательств перед правительством, чтобы парализовать хоть с этой стороны гнусные сплетни о "продажности "; до пасквиля он мог пользоваться правительственной субсидией, после -- не мог; отсюда и... " был бы принужден отказаться от царской милости "; этот отказ далеко не нежен.
А вот письма к А. И. Тургеневу за 10 дней до второго вызова и менее чем за три недели до смерти: " Должно вымарать казенные официальные фразы, а также и некоторые искренние, душевные слова, ибо не мечите..." (37 г.). Письмо оканчивается стихами:
Так море, древни и душегубец,
Воспламеняет гений твой;