Александрийский стих (шестистопие типа "U --") есть 1/32 соответствующей гексаметру ямбо-анапестической формы.
Форма размера, данная в метрической схеме, есть процесс окостенения одного участка родовой ткани: метр -- вид рода; как таковой, он его антитеза; и отсюда его стремление -- к единообразию, к эмансипации от ритма. Но его участь в том, что он сам распадается в разновидностях.
Эмпирическая ощупь любого размера выявила многообразие в нем существующих разновидностей; на отборе каждой строки -- осуществим размер; ямб, будучи видом по отношению к родовой форме, сам есть род строк: процесс распада, индивидуализации, границ не имеет; и все попытки закрепить многообразно в номенклатуру, столь свойственные формализму, нисколько не об'ясняют ни процессов распада, ни процессов воссоединения распада в организующей принципе; метрика не знает такого принципа.
Он дан бытием фактов в древней, интонационной напевности; и он загадай в принципе осознания и обобществления метрических форм в диалектике их метаморфозы. Эта метаморфоза дана нам не где-то в тысячелетиях прошлого, а в нас самих: в филогенетической принципе зарождения в нас звука строк, как эмбриона слагаемого размера, определяемого внутреннею напевностью; ритм и есть в нас интонация, предшествующая отбору слои и строк; эту напевность всякий поэт в себе называет ритмом; Пушкин, Блок, Брюсов, Фет, Маяковский, Гете независимо от направлений полагают звук первее образа и познавательной тенденции; поэзия дана нам в интонационном звуке; ритм есть печать внутренней интонации, определяющей отбор строчных разновидностей в пределах вида, или размера. Открытое Геккелем повтора зародышей высших форм стадий низшей жизни есть и опыт, и диалектическое следствие из Дарвина; в Геккеле лишь вполне физиологизирован дарвинизм; эмбриология -- физиология по существу.
То, что я говорю о ритме, как интонационном жесте. рождения стихотворения в нас и о пробегании в фазах формования стихотворения истории тысячелетий ее становления, есть указание на то именно, что Геккель установил посредством микроскопа.
О том, что мой метод счисления аналогичен микроскопическому разгляду ритмической интонации, я говорю подробно в отдельных главах книги; здесь привожу лишь аналогию Геккелева тезиса с тезисом генезиса метра в интонации ритма; и в этой аналогии нет ничего парадоксального; аналогия должна быть, потому что диалектики наук в диалектической логике наукоучения имеют аналогичные фазы.
Эта аналогия подтвердима опытом разгляда кривых, о котором -- ниже.
В индивидуальной жизни мы наталкиваемся на печать рода, закон наследственности; печать древнего ритма на метро, если бы мы ее сумели ощупать, была бы аналогична наследственности; античная метрика ее знает; в ней ритм и метр в некоторых отношениях имманентны друг другу; в наших же стиховедческих изысканиях понятия "ритм", "метр" или вполне трансцендентны друг другу, или вполне совпадают; в первой случае, ощупывая метр, я нигде не наткнусь на явление ритма; метр -- описываемое и изучаемое данное; ритм -- или нечто отсутствующее, или некогда бывшее, или загаданное, т. е. нечто, к чему следовало бы по-новому вернуться; в последнем случае ритм -- постулат, будущее, прыжок из царства метрической необходимости, тот новый напев, который родится из новой, коллективистической а не только классовой фазы искусства; в этом смысле я и определяю наши искания ритма не как чего-то данного, а как чего-то загаданного, в чем по-новому восстанет некогда бывшее (в синтезе по-новому возвращается теза). Такой взгляд на признание ритма, как возможного явления, уже предестинирует разгляд метрики, как диалектической дисциплины.
В наших метриках говорят внятно о "метре" и не зачеркивают понятие "ритма"; последний расплывчат и у многих тавтологичен метру; -- тогда следует вовсе зачеркнуть понятие "ритм", как не научное.
Может быть еще взгляд на некоторые явления стиха, аналогичный взгляду на пролетариат в марксистской литературе; пролетариат -- класс, рост которого, сознание которого обусловлено распадом классов, над ним стоящих; как таковой он и продукт распада до него сформированных классов, и новый класс, крепнущий и себя сознающий; новизна его в том, что он и класс, и не класс; он -- класс среди классов; и он -- игольное ушко, сквозь которое будет продернуто все человечество в процессе освобождения от власти классов.