Не усвоен нами существенный пункт "штейнерианства": теория праксиса мысли -- теория медитации13; описание роста внимания к мысли, как результат упражнения с мыслью, взятою догматом, есть описание: собственно мысли; что такое есть мысль, не узнаем мы в данных мыслительных формах: в них она -- не она; в них она -- абстракция связи; в интеллектуальном праксисе созерцания постепенно слагается: полный мыслительный круг; и вылагается из обычного круга; закономерности, лежащие меж кругов, открывают нам впервые возможность: воистину перекрещивать все многообразие проекций; в перекрещивании -- умение видеть: пирамиду на плоскости. И рельеф "теории" медитации открывается -- тут.
Д-р Штейнер взывает к сознанию неизбежных трудностей его мысли; без воли к мысли и без внимания к мысли мы его не поймем: в его учении о мысли: путь, отразимый в абстракциях, отражаем конкретно им: в его теории медитации; медитативная мысль характеризует и "органику" Гете; метаморфоза растений14, учение о типическом15 понимаемо в праксисе: метаморфозы образов и идей16; д-ром Штейнером прослежены все этапы ее: имагинация, инспирация, интуиция17.
Мы, увы, любим термины не настоящей любовью: в терминах любим мы, увы, звуки слов; оттого наши взгляды -- абстракции, конкретное понимание которых вызывает в нас ужас; от медитации, то есть мыслительной жизни, бежим мы -- в звук слова мысли: в произнесение мнений; оттого-то мы интеллектуального созерцания18 боимся, как жизни, предпочитая ему его звуковую абстракцию; интеллектуальное созерцание в нас -- место слова в номенклатуре понятий, в круге смыслов -- в "словесности"; и словесному пониманию идей "учения", "взгляда", "теории" -- приносим мы в жертву идею; и понимание мы к понятию сводим: понять -- взять понятием; понимание же есть нечто обратное: взятие понятия мыслью.
Поступая обратно, мы попадаем в страну, где проекции съедают нам смыслы, и где мысли вращаются: термином и грамматическим корнем; но и тут не идем мы на откровенное взятие наших слов -- фонетически и критически; не проходим мы честно к теории языка, как орудию познавательных образов19, ни к теории познавания, как орудию безобразных смыслов20; и оттого обрастаем мы: догматическим пустозвучием, где звуки слов -- догматы, где словарь -- одновременно и перечень логических заблуждений, и перечень эстетических безобразий совращенного, извращенного, развращенного смысла.
В "понятийном" взятии наши смыслы -- эмблемы; в них бессмыслица -- чистый смысл; освобождение его выглядит утоплением смыслов; крепко и наивно держится в "понятийных" смыслах наша бедная, бледная, амедитативная мысль; в ней воззрения д-ра Штейнера топятся в смысловом фетишизме: в звукословной машине, нас мелющей жерновом ассоциации спящего, пассивного мышления, где восстает в нас Китай: номенклатура и звук; здесь осмелюсь я высказать нечто личное: шипучи свой роман "Петербург"21, я старался главным образом описать события, протекающие у нас в голове, и картину мира в "понятийном" взятии: получился ужас и бред; эти же ужас и бред -- в нашем "мировоззрительном" круге; только, в нем находясь, мы его не видим, не слышим: и на всякое указание постороннего наблюдателя мы обижаемся.
Самое выражение "штейнерианство" -- предел невнимания к "штейнерианству", потому что учение д-ра Штейнера есть разъятие "сублиминального поля", именуемого нами воззрением, пока мы находимся в нем; "штейнерианство" -- "учение" в одном смысле: призыв к самостоятельной мысли и овладение "сублиминальным пространством" механики мышления22.
Эта механика вымолачивает серии априориейших положений о "штейнерианстве". Например, говорят: "Д-р Штейнер в понятии "наука о духе" смешивает науку и дух". И -- разумеют -- словарь.
Если свобода духовности протекает вне "ведения", то свобода -- в неведении; падают: религиозные опыты; если наука не автономия опытов, -- падает, как таковая, наука; под научностью разумеется рабство; под духовностью -- произвол; а под "духовной наукою" -- произвольное рабство, то есть такая наука, которой формы -- понятия, содержание -- чувственность23. Ну, а если обратно? В опыте ее формы и в духовности -- содержания? И вопрос о "духовной науке" из огульного отрицания ее свелся бы: к методологическим дебатам о Канте, как отрезающим нас от какой-либо постановки вопросов о ней вне разбора основоположения "критицизма"24. Нападение превратилось бы: в водопад аберраций25.
Под "наукою" разумеет нам д-р Штейнер объяснение автономного опыта26, развивая теории (объяснения и опыта), выносящие нас из русла определений "словарных"; его теория объяснений27 имеет свою теорию знания и методику "объяснимостей"; о них -- скажу ниже; его теория опыта не уязвима критически (о ней -- тоже ниже) и развивается: в теорию автономного опыта, к которому большинство наших знаний стремится и которого не достигло еще; оно находится в стадии прохождения градации -- опытного гетерогенезиса; в стадии предваряющей -- собственно опыт; пересекается еще сфера гипотез и примышлений рассудка -- к гетерогенному опыту; орудия опыта собственно -- еще в чеканке; и опыты знаний рисуют нам: половину опытов собственно; их действительность -- половина действительности. Пролегомены эти -- теория объяснений и опытов -- нам меняют: самый взгляд на науку. И утверждая "науку о духе"28, утверждает нам д-р Штейнер не то, что принимаем мы за науку и дух.
Отношение наше к духовной науке не отношение критиков, а отношение шутников; остроумие тратится на высмеивание аберраций -- ее природо-воззрительной и гностик о-догматической формы. И в нас -- аберрации: от безусловного и одновременно туманного взятия -- мысли словесностью.